Отвлекшись от воспоминаний, Мораг взглянул на юницу и покачал головой: он не влил в нее еще и половины потребной плодоносной силы, а ее тело распухло, кожные покровы натянулись, лицо посинело. Он прислушался. Нет, дыхание — хотя и прерывистое, затрудненное — не пресеклось. Хорошо.
Потом были иные земли, иные народы; у одних он был известен под именем Мичибичи, некоторые звали его Муллиартехом, третьи — Гренделем. Но сам себя он всегда называл Морагом. Это имя отчего-то нравилось ему больше прочих.
А затем пришли тяжелые времена. Люди невзлюбили фоссегримов, начались долгие столетия вражды и взаимного истребления. Многие из соплеменников Морага погибли. Подумать только! — от рук белесых бесчешуйных тварей, двуногих червей.
Впрочем, надо отдать им должное, — именно благодаря человекам фоссегримы получили возможность продолжения рода. Они лишились самок задолго до прихода людей, и последние из них доживали свой век, смирившись с неизбежным. И тут обнаружилось, что иногда, при удачном сочетании всеразличных сил, молодая нерожавшая особь людской расы вполне может послужить к продолжению их племени.
Да, погибли многие и многие, пали от копейных ударов, сгинули порубанные мечами, поколотые стрелами… А сам он, измотанный веками непрестанных схваток и битв, сокрылся в местах глухих, дремучих и, поселившись в прохладных глубинах лесного озера, желал лишь одного — завершить жизнь в мирном уединении. Но люди — о, неугомонные создания! — отыскали его и здесь…
В незапамятные добылинные времена, задолго до Христова рождества, земли нынешнего западного Подмосковья заселяли первобытные племена балтов; обитавшие в этих местах андрофаги-людоеды, познакомившись с крутым нравом и специфическими аппетитами хозяина озера, признали в нем Ящера — владыку подземно-подводного мира. Отстроили ему капище и понесли обильные жертвы.
Потом сюда, спасаясь от сарматского нашествия, пришли племена лесных невров, те самые, которых Геродот почитал за оборотней, и, по большей мере ассимилировав, а частично вытеснив балтов далее на северо-запад, переняли у них этот культ практически в неизменном виде. Позднее, в Трояновы века, на смену полудиким неврам пришли мудрые и осмысленные сколоты-пахари, но и они тем не менее продолжили приносить необходимые требы древнему людоедскому божеству. Хотя именно сколоты стали все чаще заменять человеческую жертву соразмерным животным.
И во времена значительно более поздние, летописные, когда из хаотического варева восточно-славянских, угро-финских, тюркских кровей выплавились теперешние великороссы, Ящерово озеро продолжало играть роль местной святыни.
Лишь с окончательным утверждением христианства, когда постное православие твердо и недвусмысленно распространилось по всем необъятным пространствам Руси, проникнув в самые медвежьи углы, озеро утратило наконец свое сакральное значение.
Давно никакой памяти не осталось от первых насельников этих земель андрофагов (пожалуй, лишь в названии реки Истры сохранился легкий отзвук балтийской речи), сгинули, растворились бесследно таинственные невры и мудрые сколоты, канули в безвозвратную Лету буйные Ярилины дни и разгульные ночи Купалы, даже само Ящерино озеро обратилось в мало кому ведомое застойное Яшкино болото, и только окрестная детвора, случалось, играла в какого-то «Ящера» или «Яшу», которому зачем-то непременно требовалось отдать невесту…
Да, так вот, с течением лет жертвы стали убоги и нерегулярны, а однажды прекратились совсем, однако Морага это не сильно тревожило — к тому времени он почти утратил интерес к миру и все реже и реже поднимался из озерного омута, чтобы закусить зазевавшимся лосем или кабаном… ведь он был так стар и очень устал… а доносящиеся неизвестно откуда и словно бы отовсюду колокольные звоны вызывали такую необоримую сонную одурь… И вот настал день, когда он окончательно погрузился в сутемные глубины, чтобы более уже не всплывать; залег на мягкий ил утробистой няшы и уснул… уснул… обрастая тенетами тины, покрываясь слоями теплого торфа. И, скорее всего, не проснуться ему никогда, если бы не сегодняшний болезненный хлопок по ушам, а потом, в довершение, — увесистый камень, свалившийся аккурат на голову.
Едва очнувшись от вековечного сна, Мораг сразу понял, что он — последний. Его расе, в отличие от человеков, для общения слова не требовались, а мыслям расстояния не помеха.
Тем не менее, надо полагать, боги не хотели полного исчезновения фоссегримов. А может, это просто удача. Как бы то ни было, стоило ему, пылая злой обидой, всплыть на поверхность, и он сразу обнаружил юницу, вполне подходящую, дабы стать временным вместилищем для его зародышей. Кстати, о юнице…
Мораг плавно вывел жало и велел девушке подниматься. Она подчинилась — хороший признак! Затем, также повинуясь мысленному приказу, вразвалку, спотыкаясь, но все же повлеклась к воде, неуклюже переступая раздутыми, слоновьими ногами, переваливаясь бочкообразным туловом; глаза ее оставались по-прежнему закачены, вот только вылезли из орбит — того и гляди выскочат. Приблизившись к берегу, она без колебаний шагнула во взбаламученную воду и шла, пока ряска зеленым саваном не сомкнулась над ее. головой. Ничего, воздух ей теперь без надобности. Да и чем дышать, когда все внутренние органы скоро превратятся в однородную студенистую массу, потребную для питания сотен личинок, которые он, Мораг, в ней отложил.
Что же, если и далее все ладно пойдет, эти личинки подрастут, окрепнут, и, разорвав материнскую оболочку, множество фоссегримов по новой заселят земные реки, озера, болота. И род Морага не пресечется! А покамест следует уничтожить всякие следы его пребывания на поверхности и заодно упрятать остатки тех двух, что были с юницей, поглубже, под заветную корягу. Там пища дозреет, мясо станет мягким да нежным, как он, Мораг, любит.
Сергей БОРИСОВ
РАБОТА ПОД СТАРИНУ,
ИЛИ ОПРАВДАНИЕ ЯНА ВАН МЕГЕРЕНА
СЕДЬМОЙ ШЕДЕВР
Утром 28 октября 1947 года у дверей четвертой палаты городского суда Амстердама собралась огромная толпа. Скромный зал заседаний заведомо не мог вместить всех желающих. Даже если бы внутрь пропускали исключительно журналистов, большинству из них все равно пришлось бы остаться на улице. Их было слишком много, представителей крупнейших газет Европы, слетевшихся к началу сенсационного процесса, как мотыльки на свет.
За исключением работников суда и, разумеется, самого судьи, только многочисленные свидетели, которым предстояло дать показания, могли быть уверены, что им удастся воочию увидеть обвиняемого — Яна Ван Мегере-на. Все остальные тешили себя надеждами, которые рухнули, когда двери распахнулись и толпа рванулась вперед. Люди пыхтели, орудовали локтями, выкрикивали ругательства. Полицейским с большим трудом удалось навести порядок, оттеснив не успевших прорваться в здание на проезжую часть.
Тут бы неудачникам и разойтись, однако никто не спешил занимать свободные столики в ближайших кафе. Люди стояли, переговаривались — и ждали новостей. Они хотели быть если не первыми, то вторыми, кто узнает, каким будет вывод экспертов, какого приговора потребует прокурор, какие доводы в пользу подзащитного приведет адвокат, что скажет в последнем слове подсудимый и, наконец, каким будет вердикт суда, два года занимающегося этим странным, непредсказуемым делом о безмерном тщеславии Яна Ван Мегерена, художника, бросившего вызов времени.
И все же насколько лучше один раз увидеть! Не только подсудимого, но и его последний шедевр — картину «Христос среди учеников». Над ней Ян Ван Мегерен трудился под присмотром полиции. Как и шесть предыдущих, она тоже была совершенна! Не знай искусствоведы истинного положения вещей, они бы наверняка в один голос заявили, что полотно принадлежит кисти выдающегося живописца XVII века Яна Вермеера Делфтского.