Сама она уже через месяц заканчивала стажировку и должна была вернуться в Москву, где они поженятся и уж тогда никакие Гоги-Магоги их не разлучат!
В российском консульстве к его рассказу сначала отнеслись с подозрением. И даже попросили «не устраивать политических провокаций».
И в этот момент консульские датчики внутренней прослушки записали: «Значит, суждено мне будет восемнадцать лет в тюрьме «Шикма» сидеть на маце и воде...» Сказав такие слова, Мотя заплакал и разжалобил всех россиян.
Тогда попросили его зайти через три дня. Сначала Мотя просто просидел, закрывшись в номере кампуса, где он остался жить и после «окончания» его стажировки; он не отрывал глаз от телевизора и слушал все новостные программы — не объявлен ли он в международный розыск?
Спасло Мотю от умопомешательства в эти дни то, что он решил перевести на английский маленькую поэму русского поэта Кирилла Кожурина «Дафнис и Хлоя». Текст был сложным для перевода, автор декорировал его оборотами XVIII века, что придавало тексту особый аромат, но и очень затрудняло работу переводчика.
Но именно это было сейчас и нужно Моте — загрузить свой мозг интенсивной работой, чтобы не дать ему истощить себя бесплодными гаданиями о возможных действиях против него «Моссада».
И Моте удалось это. К вечеру третьего дня он закончил перевод и, сраженный усталостью, заснул. А уж во сне он наслаждался текстом в подлиннике так, как будто русский язык был ему родным.
Дафнис и Хлоя
Дафнис
С зелеными очами Хлоя!
Когда тебя я вдруг узрел,
Совсем лишился я покоя.
Ах, сделать разве мог бы что я
Эрота против острых стрел,
С зелеными очами Хлоя?
Над гладкою рекою стоя,
Весь век бы на тебя смотрел...
Совсем лишился я покоя!
И так смотря, узнал давно я,
Чье тело всех белее тел,
С зелеными очами Хлоя,
И губы чьи нежней левкоя,
А голос слаще филомел...
Совсем лишился я покоя!
Какого б выпить мне настоя,
Чтоб взор мой был, как прежде, смел,
С зелеными очами Хлоя?
Свирель на грустный лад настроя,
Я будто песнь души пропел.
Совсем лишился я покоя...
Над мною сжалься, дева, коя
Виной тому, что я сгорел,
С зелеными очами Хлоя!
Совсем лишился я покоя!
Хлоя
О, юноша лавророжденный,
Жемчужина Герейских гор!
Возможно ли не быть влюбленной
В твой лик, еще не опушенный,
В застенчивый, в твой синий взор,
О, юноша лавророжденный?!
Мотив услышав изощренный,
Из звуков сотканный узор,
Возможно ли не быть влюбленной?!
А стан твой полуобнаженный
Меня тревожит с давних пор,
О, юноша лавророжденный!
Взирая с грустью затаенной
И затаив немой укор,
Возможно ли не быть влюбленной?
Но ты проходишь, удаленный,
И шаг — увы! — твой слишком скор,
О, юноша лавророжденный!
Ах, бедной деве исступленной,
В тебе встречающей отпор,
Возможно ли не быть влюбленной?!
Тобой навек завороженной,
Той, в чьей душе горит костер,
О, юноша лавророжденный,
Возможно ли не быть влюбленной?!
А вот когда он снова пришел в консульство, атмосфера общения оказалась столь теплой и семейной, что его даже угостили чашечкой кофе!
И какой-то очень обаятельный чиновник сообщил ему, что российский консул в Марокко лично посетил его двоюродного дядю в Маракеше! И передал не только приветы от страдающего под гнетом тель-авивских ястребов племянника, но и буханку московского хлеба с баночкой красной икры.
— Какому маракешскому дяде? — искренно удивился Мотя.
— А такому! — ответил обаятельный чиновник и рассказал, что дело Моти рассмотрено весьма внимательно и, естественно, его генеалогия была проверена («До седьмого колена», — ухмыльнулся чиновник), прежде чем было принято решение дать ему визу в Россию.
— Но я не знаю ни про какого дядю в Марокко! — повторил Мотя.
— Это неважно, — улыбнулся обаятельный чиновник. — Главное, что мы о нем знаем... Наши люди его разыскали, нашли с ним общий язык («не арабский», — улыбнулся чиновник), и теперь мы готовы будем принять его с хлебом и солью, если он захочет навестить вас в вашей новой московской квартире.
— Где?! — не сдержал удивления Мотя.
— А на Осеннем бульваре, — спокойно сообщил чиновник. — Именно там Моссовет выделил жилье будущим молодоженам.
И добавил в заключение, уже вставая, и показывая этим, что прием окончен:
— Ключи от квартиры, где, как говорят у нас в России, в буфете на тарелочке с голубой каемочкой лежат деньги на первое время, вы получите в ЗАГСе в момент регистрации брака с Екатериной Масловой. Билет на самолет до Москвы — завтра, здесь. Зайдите часика в два, сразу после обеда...
У себя в номере Мотя, словно щенок, спущенный с поводка, прыгал, играл на какой-то свистульке и распевал песни.
Вдруг в дверь постучали. Когда Мотя ее открыл, на пороге стояла скромно, но очень изящно одетая китаянка. Потупив глаза, она молчала. «Губы ее нежнее роз, а уста ее слаще меда», — почему-то мелькнуло в голове у Моти.
При виде столь совершенного образца покорности и смирения, Мотя подумал, что, вероятно, своим шумом он помешал этой фее преуспеть в усвоении какой-нибудь копенгагенской трактовки квантовой механики, и она пришла просить его вести себя тише.
Раскаиваясь в собственной распущенности, Мотя тем не менее спросил, как зовут мисс и не откажется ли она поужинать вместе с ним?
Мисс Ли Кэни, как оказалось, вовсе не была в претензии к Моте за его шумливость, а поужинать не отказалась, поскольку действительно забыла о еде при подготовке вопросов студентам к завтрашнему зачету по теории вероятностей. Мотя воодушевился, сказав, что в этих вопросах он знает толк и сейчас же поможет ей!
Ужин заказали прямо в номер, и тут же присели на краешек кровати, чтобы рассмотреть распределение Стьюдента в контексте вероятностной гипотезы Менделя...
И как-то так получилось, что Мотя ее поцеловал и лег с нею рядом. А она, увидев, что он в силе к делу уже приступить и весь полон желанья, приподнявши его — ведь он лежал на боку, — ловко легла под него и навела его на ту дорогу, которую он до сих пор отыскивал...
Но тут зазвонил телефон! Мотя взял аппарат, и на дисплее увидел — этот звонок от Кати!
— Да, Катя!
— С тобой все в порядке?
— Конечно! А ты?
— Я в порядке, но очень боюсь за тебя!
— Не стоит, родная...
— Смотри! Консула слушай и дверь на запоре держи!
— Доркону привет!
— И тебе от него! И до встречи...