Конечно, всякое отождествление имеет свои границы — и времен'ые, и сущностные. Разные объекты могут быть очень схожими «здесь и сейчас» в одном и совершенно различными «там и тогда» — в другом. Так, заяц, спасаясь от собаки, может проявлять чудеса лисьей хитрости, но не имеет с ней ничего общего, наслаждаясь капустным листом.
И, зная об этом, Мотя ничуть не удивился, когда в образе старика Филета разглядел Солнце. «Одной только песней своею управлял я стадом большим быков», — говорит Филет, и Мотя понимает, что речь здесь идет об управлении движением огромного «стада» объектов солнечной системы. Но этот образ богаче, чем кажется на первый взгляд. Управление Филетом-Солнцем осуществляется не «силой», а именно песней, которая как лейтмотив содержит в себе и гравитационную силу, но не только ее!
В этой песне есть и магнитные, и световые и даже акустические мелодические фразы. И в последнее время акустика планет и звезд стала все больше привлекать внимание астрономов. От холодного, ровного, водопадного шума в атмосфере Титана до симфонии тибетских мотивов и фантазий «а-ля Им-ма Сумак» венгерского астронома Золтана Колача, познакомившего нас с акустикой переменных звезд.
И Филет демонстрирует эти мелодии музыки сфер: «И казалось, будто слышишь разом поющих несколько флейт: так звучно играла свирель. Понемногу силу снижая, он перешел к напевам понежнее. С великим искусством он показал, как следует стадо пасти под разный напев...»
Обо всем этом он писал Стерну и обсуждал с ним стратегию дальнейшего анализа романа.
Но было в его работе и то, о чем он не говорил никому. Он был потрясен тем, что текст «Дафниса и Хлои» однозначно подтверждал правило фрактального подобия квантовой истории по отношению к ним с Катей.
Первый раз он подумал об этом, когда встретил в тексте имя Доркона. Решив проверить, насколько часто встречается это имя, он нашел только, что Доркон был отцом некоей Бостри-хи, подозреваемой в краже денег в IV веке до н. э., Дорконом звали убитую в бою в 617 году лошадь персидского царя Хоз-роя, тогда же, в первой половине VII века, это имя встречается в книгах уроженца Египта Феофилакта Симокатта и, наконец, Дорконом называется современная российская фирма, производящая профессиональные системы орошения.
И вот имя, возникающее в истории с периодом в 1–2 тысячи лет, оказалось принадлежащим человеку, столь сильно повлиявшему на их судьбу! И описание поступков Доркона у Лонга поразительно напоминало то, свидетелем чего был сам Мотя в жизни...
Это значит, что Мотя нашел тот ген «универсумного генетического кода», который оказался общим для ветви мультиверса «Дафниса и Хлои» и сегодняшней реальности Кати и Моти!
И Мотя, конечно же, быстро определил, кто из персонажей романа соответствует Плутону и Харону. Его анализ показал, что оба определяются вполне однозначно.
Плутон в тексте представлен Дионисофаном, владельцем той «рощи», которая, как уже понял Мотя, являлась отражением пояса Койпера. И было сказано о нем — «Был он богат, как немногие, и благороден душой, как никто». Что касается богатств, то это очевидно — пояс Койпера содержит их во множестве и во всех смыслах — и материальные, в виде вещества многочисленных своих объектов, и интеллектуальные — загадки происхождения, структуры и взаимодействий этих тел.
А вот благородство его души Мотя обнаружил в том, как Дионисофан-Плутон приобрел главного своего спутника — Харона. Согласно тексту, Дионисофан собрал на пир всех самых богатых своих сограждан (наиболее массивные объекты пояса Койпера, говоря современным астрономическим языком) и по тому, кто согласился считать своими «браслеты чистого золота» выбрал себе спутника. «Никто не признал их, только Мегакл, возлежавший на верхнем конце стола, — ибо был он стар...».
Браслеты из чистого золота — это метафора тесной связи. А расстояние между Плутоном и Хароном — всего 20 тысяч километров — значение уникально малое для планет и их спутников в солнечной системе.
И очень важным является указание на «старость» Мегакла-Харона. Оно подтвердилось, когда было установлено, что Плутон и Харон имеют совершенно различный химический состав и не могут представлять собой результат распада когда-то единого небесного тела. Харон, прежде чем стать спутником Плутона, прожил свою долгую и своеобразную жизнь...
После этого Моте стало ясно, что обнаруженный им изоморфизм требует, чтобы у Плутона и Харона были и еще спутники. По меньшей мере, два — Дафнис и Хлоя, их родные дети. И он сообщил об этом Стерну.
Стерн отнесся к этому предсказанию очень серьезно и сумел убедить руководство НАСА провести специальный поиск новых спутников Плутона на орбитальном телескопе Хаббл.
И каково же было Мотино торжество, когда на лентах информационных агентств появилось сообщение пресс-службы НАСА: «В ходе наблюдений за девятой планетой солнечной системы Плутоном с помощью космического телескопа Хаббл, исследователи получили информацию, что Плутон может иметь не один, а три спутника».
Так сбылось предсказание Кати о Мотиной «лепте» в проекте Стерна...
Но эта лепта оказалась последней — больше Мотя на связь со Стерном не выходил. Это не было следствием его «творческого кризиса».
Конечно, иногда, в неизбежные у всякого моменты тягостных сомнений, Мотя думал о том, что он слишком оптимистично подходил к возможности найти еще что-то новое в уже почти выученном наизусть тексте.
Раз в сто лет, говорят, расцветает столетник-алоэ,
Мы, скорее всего, никогда не увидим цветы.
И блуждают в ночи одинокие Дафнис и Хлоя,
И вовеки не вырваться им из слепой темноты.
Эти строчки Люче вспоминались ему в такие минуты. Но, памятуя о том, что уныние — это смертный грех, Мотя преодолевал себя и снова брался за работу.
А прервал он контакт после того, как побывал по приглашению в той «конторе», которая когда-то так вовремя «подала ему руку помощи» и... подвесила его судьбу на ниточку, которую могла обрезать в любой момент.
Когда Мотя приехал по вызову, ему разъяснили, что участие Моти в проекте Стерна теперь «не соответствует изменившимся приоритетам» и что поэтому «есть мнение» — общение со Стерном целесообразно прекратить. Это общение, конечно, не преступление, просто сегодня оно «несвоевременно». Разумеется, решать должен был сам Мотя, «у нас демократическая страна», но... «Да, кстати, — улыбнулся Моте вежливый собеседник, — из достоверных источников стало известно, что сумма на Вашем счете в Сбербанке сократилась в 10 раз. Вероятно, операционистка нажала не ту клавишу. Это, конечно, техническая ошибка, но исправить ее трудно...».
Мотя согласился с тем, что время теперь другое и он немедленно учтет «имеющееся мнение». А ошибку в Сбербанке, конечно же, исправят — Мотя был уверен, что там работают профессионалы, чувствующие пульс времени и знакомые с «самыми последними мнениями» на этот счет...
Все это было высказано (и выслушано!) весьма «корректно» и с приличествующим ситуации постным выражением лиц собеседников.
А в голове у Моти пульсировали строчки недавно открытого им для себя поэта Владимира Строчкова:
Скажем, Дафнис и Хлоя, как дафнии в хлорке, какой пятилетку — и пяти минут не протянут на здешнем скотском дворе.
Но, разумеется, эта яркая и злая экспрессия надежно изолировалась от визави маской простоватого, но понятливого конформиста, которую натянул на себя Мотя...
Маска оказалась очень неприятной. Но выглядела вполне естественно. Мотя после этой «беседы» еще не раз мысленно возвращался к анализу своего поведения, и уж самому-то себе солгать не мог — эта позорная маска потому была принята в «конторе» за его истинное лицо, что ее характер соответствовал чему-то у него внутри. Чему-то такому, что было противно его разуму, но реально жило в подсознании. И это означало, что в том, найденном им в «Дафнисе и Хлое», гене «универ-сумного генетического кода», должно было быть заложено это «противное разуму» нечто.