Каждый раз, вернувшись в Москву, они вспоминали, как сразу после приезда, «едва стряхнув дорожную пыль», они шли осматривать свой «огород». И как они сидели за врытым в землю столом, тем самым, за которым их познакомил Доркон, на котором, под жасминовым кустом, был заварен чай и разлит по стаканам и кружкам и забелен молоком, как были выложены баранки, привезенный из России свежий ситный и пшеничный хлеб, крутые яйца, масло и телячья голова и ножки. (Последнее — специально для Камо)... Но месяц пролетал быстро, и они снова возвращались в «болото быта».
Пушкин обозначил такое времяпрепровождение так: «старик ловил неводом рыбу, старуха пряла сою пряжу». Хотя, конечно, ни Мотя не был стариком, ни Катя, тем более, не походила на старуху, но в этой формуле поэта важны не факты, а ритм.
Мотины штудии, Катины хлопоты — все это слилось в монотонный бытовой поток, который годами нес их по руслу жизни. Конечно, всякое бывало, Мотя хорошо помнил, что и у Дафниса с Хлоей «двоякою песнью пела свирель, то войну, то мир возвещая». Была, скажем, одна странная линия Мотиной судьбы, которая с удивительным постоянством порождала как бы случайные пересечения его жизни с мисс Ли Кэни — то в Москве, то во время поездок на Лесбос — пересечения, о которых не знала Катя, но которые никогда не перерастали ни во что большее, чем обмен несколькими удивленными репликами между случайно встретившимися Мотей и Ли Кэни, и неизменного заканчивавшиеся отказом Моти от предложения «где-нибудь посидеть и вспомнить прошлое»... Так что какие бы облачка ни набегали порой на их семейную жизнь, все же «они наслаждались друг другом» и были счастливы...
...В тот год случились лютые даже для России морозы, и Катя несколько дней провела дома — в московских школах уроки были отменены. Невесело ей было. Да и обстановка на работе стала тяжелая — чем-то не угодил начальству директор их лицея Бриаксис, и на него нахлынули разные проверки и инспекции. Поговаривали о закрытии лицея и увольнении всех преподавателей.
Она пыталась поговорить об этом с Мотей, но он слушал ее рассеянно и будто вовсе не замечал, что творилось вокруг — дома было тепло, а Мотя был погружен в какую-то непонятную работу.
И вот однажды ей не спалось. Уже под утро, почти на рассвете, она тихонько пришла в комнату Моти. А он, как частенько бывало, еще работал. Катя молча села у него за спиной.
Мотя оторвал взгляд от монитора и посмотрел в окно. Ночное московское небо было почти ясным — редкие облака вовсе не скрывали величественности бездонной глубины, а сами казались небесными объектами, столь же далекими и вечными, как и крупные зимние звезды. Ему в лицо смотрела бородатая голова Саггитариуса, в точности соответствующая его изображению у Гевелия, а вот лук и стрела скрывались небольшим облаком.
За спиной послышался ласковый скулеж и столь же ласковая скороговорка Кати:
— Эх, ты, бяка-соб-бака!.. Песий морд усатый-бородатый!.. Да-а!.. Вот такой — бородастый и рыкастый, когда гулять хочешь, а Мотя от компьютера оторваться не может... Ой! Хватит!.. Да не лижись ты! Все лицо обслюнявил!.. Ну, все, перестань! И убери когти — халат порвешь! Хватит, я сказала... А то и вправду рассержусь!
Мотя обернулся. На кровати, свесив ноги на пол, сидела Катя, а Камо валялся на прикроватном коврике и пытался лизнуть ей пятку, одновременно раскрывая пузо, которое нужно было чесать другой ногой. Катя решительно оттолкнула льнущего к ней Камо и сказала, обращаясь к Моте:
— А ведь и вправду, подумай...
Тут она перевела взгляд на Камо и нарочито строго сказала:
— А ты не слушай, не для тебя я сейчас говорю!
И, снова обращаясь к Моте, продолжила:
— Вот живет он с нами только несколько лет, а кажется, что знала и любила его всю жизнь. А ведь как я в детстве боялась собак! Но теперь все они сливаются в одну милую, любимую и преданную морду, которая своими клыками, глазами, ушами и усами не только не страшна, но вызывает какую-то невыразимую нежность и страх... Страх от возможной потери сама не знаю чего.
Катя взглянула на Камо и лукаво добавила:
Но ты ведь не Лайка, а зонд Стерна — не Второй спутник, да и тебя никто не пустит в Америку. Так что и не мечтай полететь к Плутону!
Камо только вздохнул с сожалением, а Мотя посмотрел на Катю с той нежностью, которая вдруг иногда как будто беспричинно захлестывала его и которую нельзя было выразить словами — они мгновенно обесцвечивали чувство... Он дождался, пока эмоции успокоились, и сказал нарочито медленно и чуть равнодушно:
— Я вот тут нашел на одном сайте историю... Это в дневнике Живого Журнала — очень личное, но почему-то выставлено на всеобщее обозрение. И, мне думается, происходит от того же фрактального гена, что и наш с тобой. Вот послушай.
Мотя надел очки и начал читать с экрана: «Это только кажется, что ты есть тот, кто в детстве боялся собак и мечтал о возможности в любой момент залезть в банку с вареньем... Тот мальчишка, который впервые поцеловал тебя в полутемном подъезде, и та девчонка, которая ждала этого поцелуя несколько лет, остались там и тогда, где и когда батон стоил 13 копеек, в соседнем подъезде жила злющая овчарка, в стране не было секса, а партия учила, что газы при нагревании расширяются... Здесь и сейчас мы оба совершенно другие, и абсолютно непонятно, почему вообще существует это понятие «мы»... Давно развеялись по миру все атомы тех губ, которые тогда подарили «нам» это незабываемое ощущение первой близости, давно варенье стоит на полке в кладовой годами, ожидая, что кто-нибудь польстится на его чудесный вкус, а «мы» все так же смотрим друг другу в глаза и понимаем — хотя мир вокруг совсем не тот, в который мы вошли, и «пустота» пришедшего в него сознания поглотила массу информации, называемой «жизненным опытом», но осталась она все той же пустотой и все также взгляд в глаза мгновенно говорит нам друг о друге больше, чем любые «дозволенные речи»... Так кто же «мы» и что «вокруг»?..»
Мотя замолчал и посмотрел на Катю.
Катя выслушала этот монолог в задумчивой рассеянности — она знала, что Мотя иногда склонен к красивым, но непонятным высказываниям. Она даже гордилась тем, что подобные монологи были обращены именно к ней (многие ли женщины слышали такое не с телеэкрана и динамиков аудиокниг, а от своих мужей?), но давно к этому привыкла и, не пытаясь понять Митины слова логически, Катя воспринимала их как музыку, улавливая эмоциональную мелодию столь же легко, как легко угадывала смысл музыки Вивальди или Свиридова.
Поскольку Катя молчала, Мотя снова обратился к экрану и через минуту сказал:
— А вот и для тебя, Камо, подарок! Только вряд ли ты его скоро получишь — нет у тебя в ветеринарном паспорте украинской визы, а без нее тебя в Киев не впустят!
Камо с недоумением посмотрел на Мотю — что это за причуды?
Но Мотя прочитал: «Национальный банк Украины... вводит в обращение с 4 января 2006 года памятную монету «Год Собаки» номиналом 5 гривен, посвященную году Собаки, одного из животных восточного календаря, который основан на 12-летнем цикле Юпитера». И монетка-то не простая! Вот, смотри: «Монета изготовлена из серебра 925 пробы, ее масса — 15,55 грамма, диаметр — 33,0 миллиметра, тираж — 12 тысяч штук».
Мотя посмотрел на Камо оценивающе, прочитал: «На реверсе монеты изображена собака в окружении стилизованного растительного орнамента» и провозгласил:
— Ну, прямо вылитый твой портрет на вилле Доркона!
Катя улыбнулась и почесала Камо за ухом:
— А что, Камо, и вправду — не сбегать ли тебе в Киев да не притащить ли оттуда килограмма полтора этой «мелочи»? Глядишь, и обеспечишь нам с Мотей спокойную старость... Только я тебя не пущу — не верю я в украинскую халяву. Так же как и в русскую, и в еврейскую, и в американскую... За одну такую монетку сдерут там с тебя три шкуры, а мне что останется? Что я тогда чесать и гладить вот так буду?..
Камо с удовольствием подставлял бока под ласковые Катины руки.