– А зачем мне?
– Затем, что если вас Ставровский «отметил» – то рано или поздно с вами что‑то случится. Как с Потаповым. Как с Ильиным. Если поможете нам – мы вас защитим.
– Защитите?
– Обещаю.
Он смотрел на меня долго.
– Хорошо. Подумаю.
– Думайте. Времени не очень много.
Он кивнул.
Я встал, заплатил за пиво, попрощался. Вышел.
В среду утром в отделе я рассказал Горелову про Сторожева. Подробно.
Горелов слушал, кивал.
– Терентьев. – Он покачал головой. – Это уже совсем большое.
– Знаю.
– Мне в Краснозаводском обкоме знакомая работает – секретаршей в архиве. Можно проверить, был ли Терентьев тут, когда. Запрошу – без шума, через её папку.
– Запросите.
– Сделаю на этой неделе.
К обеду я работал по текущим бумагам – рутина, отчёты, ничего срочного. В голове крутилось – Терентьев. Москва. Замминистра. Если он действительно – это другая высота, чем Ставровский.
В четыре часа меня позвал дежурный – звонят.
Я снял трубку.
– Слушаю.
Мужской голос. Не знакомый. Средний, спокойный.
– Воронов?
– Я.
– Завтра в пять часов вечера – на набережной, у моста через Воронку. Один. Не будьте в форме.
– Кто говорит?
– Знакомый.
Положил трубку.
Я постоял с телефоном в руке. Потом – повесил.
Зимин.
Четверг семнадцатое января.
Я весь день работал – рутина, бумаги, короткий выезд на оформление мелкого хулиганства на окраине. Голова была занята другим. К пяти подходило – я приехал из выезда в отдел, переоделся в гражданское, вышел.
На улице – мороз, минус восемнадцать. Ветер. Снег падал крупный, колючий.
До набережной – пятнадцать минут пешком. Я шёл, заматывая шарф плотнее.
Воронка – речка маленькая, протекает через окраину города. Через неё – деревянный мост, старый, на каменных опорах. Набережная – узкая дорожка вдоль реки, тополя по обоим берегам, пустая в это время года.
На мосту никого. Я подошёл, остановился.
– Минута, – сказал голос за спиной.
Я обернулся.
Зимин – стоял в нескольких шагах, у дерева. В пальто, в шапке‑ушанке. Среднего роста. Лицо – обычное, ничем не приметное. В очках с тонкой металлической оправой. Лет сорока пяти, может, пятидесяти.
Я не двинулся.
– Здравствуйте, – сказал я.
– Здравствуйте, Алексей Михайлович. – Он подошёл. – Холодно сегодня.
– Холодно.
Мы стояли на мосту. Ветер дул вдоль реки. Я посмотрел вокруг – никого. Только мы двое.
– Спасибо, что пришли, – сказал Зимин.
– Мне передавали через Бобу, что вы будете в Краснозаводске.
– Боба – хороший человек. Я ему многим обязан.
– Мне он тоже понравился.
Зимин кивнул. Помолчал.
– Алексей Михайлович. У меня немного времени. Скажу коротко, по делу.
– Слушаю.
– Первое. Я знаю – вы получили информацию из Ленинграда через Валю. Боба передал через моего человека. Терентьев – фамилия настоящая, я подтверждаю. Заместитель министра, в министерстве, где Ставровский работает с семьдесят шестого.
– Знаю.
– Терентьев – давний работник системы. Работал в Краснозаводске в шестидесятых годах – был вторым секретарём обкома, потом первым, потом ушёл в Москву. Через него в Краснозаводск приходило финансирование, через него же – кадры. Ставровский – его выдвиженец. Громов – выдвиженец Ставровского.
– Иерархия.
– Да. Терентьев – наверху, Ставровский – посередине, Громов – внизу, в Краснозаводске. Когда Громова взяли – нижнее звено сломалось. Ставровский – в декабре прислал в Краснозаводск своего человека, восстановить связь. Это вы уже знаете.
– Знаю.
– Дальше – вторая часть. У них в системе – несколько таких треугольников, в разных регионах. Один – Краснозаводск, где Громов был звеном. Другой – Свердловск, имя звена Маевский. Третий – Тула, имя звена Карсавин.
– Где они?
– Маевский – в семьдесят восьмом убит. Карсавин – жив, работает на заводе в Туле. Я по этим линиям не имею прямых контактов – по разным причинам, которые я не могу объяснить. Если вы будете копать дальше – Карсавин может быть точкой. Но – будьте осторожны.
– Принял.
– И – третье. – Зимин посмотрел на меня. – Терентьев и Ставровский знают про вас. Не лично – но знают, что в Краснозаводске есть опер Воронов, который копал Громова и теперь копает дальше. После взятия Алексеева в Ленинграде – они поняли, что вы вышли на их канал. Они будут защищаться.
– Как?
– Через прокуратуру – уже начали. Через попытки отозвать вас – могут попробовать. Через прямое давление – пока не делали, но возможно.
– Что вы предлагаете?
– Не предлагаю – даю информацию. Решения – ваши. Но – если хотите советoв: продолжайте копать, но публично – не выходите. Не пишите статьи, не идите в газеты. Работайте через прокуратуру, через КГБ – там, где формальные процедуры. Это медленнее, но безопаснее.
– И ваша роль?
Он помолчал.
– Моя роль – я наблюдаю. Иногда – помогаю там, где могу. Я не курирую вас официально – никаких документов, никаких инструкций. Я – отдельно от системы, в которой работаю. Но – мои интересы совпадают с вашими в части Терентьева. Мне это тоже нужно.
– Зачем вам?
Он посмотрел на меня. Долго смотрел.
– Это – мой вопрос. Я не буду на него отвечать сейчас. Возможно – однажды. Сейчас – я скажу только: я не хочу зла вам. Это вы можете принять как данность.
– Принимаю.
– Хорошо.
Он отступил на шаг.
– Алексей Михайлович.
– Да?
– Если будете передавать что‑то мне – через Валю, как раньше. Я буду знать. Если нужна информация от меня – попросите Бобу через адвоката Ферштейна, он передаст мне.
– Понял.
– Ну, до свидания.
– До свидания.
Он развернулся и ушёл – по набережной, в темноту, в снег. Я смотрел ему вслед.
Через минуту он скрылся за поворотом. Я остался один на мосту.
Домой я пришёл к семи. Замёрз – ноги, руки, лицо. На кухне Нина Васильевна жарила картошку. Запах был сильный, домашний.
– Долго гулял, – сказала она.
– Замёрз.
– Сейчас покормлю. Снимай пальто.
Я разделся. Сел за стол.
Она поставила тарелку. Картошка с луком, селёдка, чёрный хлеб, кружка чая. Простой ужин.
Я ел. Она сидела напротив, смотрела.
– Алёша.
– Да?
– Лена звонила сегодня.
– Да?
– Сказала – приехал от меня молодой человек. Серьёзный. Я сказала – да, серьёзный.
Я улыбнулся.
– И что ещё сказала?
– Что в марте приедет. На Восьмое марта.
– Платок понравился?
– Понравился. Ношу его.
Я посмотрел – действительно, на ней был тонкий шерстяной платок, серый, с узором по краю. Он лежал у неё на плечах.
– Красивый.
– Леночка вязала.
Молчание.
– Алёша.
– Что?
– Я не спрашиваю, где ты был.
– Знаю.
– Только – береги себя.
– Берегу.
Она кивнула. Мы доели в молчании.
В пятницу вечером я был у Ирины – не дома, в ресторане «Советская», на улице Ленина. Маленький, тихий, для своих. Мало посетителей – четверг конец рабочего дня, в основном одинокие командировочные.
Мы сели у окна. Заказали – солянку, бифштекс, пюре. Бутылку грузинского вина – «Алазанскую долину», она любила.
Ирина была – в чёрном платье, волосы распущены. Не на работе. Не в служебном.
– Ну что, – сказала она. – Расскажи про Ленинград. Не по делу – по жизни.
Я рассказал. Про гостиницу. Про Зорина и его храп. Про Бобу, которого она не знала, но я представил. Про Елену, дочь Нины Васильевны, – Эрмитаж, запасники, чай у неё дома. Про новогоднюю ночь – один в номере, Брежнев по телевизору, «Ирония судьбы».
Ирина слушала. Иногда улыбалась.
– Один на новый год – это грустно.
– Грустно.
– Я тоже одна была.
– Знаю.
– Раньше – мне было всё равно. Привыкла. А в этом году – впервые подумала, что хочу не одна.