Я смотрел на неё. Решил.
– Ира.
– Что?
– Я тебе кое‑что покажу. После ужина. В другой раз я бы не стал – но хочу, чтобы ты знала.
Она посмотрела на меня.
– Хорошо.
Мы поужинали. Молча, спокойно. Потом помыли посуду. Потом я сказал:
– Подожди.
Я пошёл в прихожую. В кармане пальто лежала папка – я её взял с собой, в свернутом виде. Принёс в комнату, положил на стол.
Ирина села на диван. Я – рядом.
– Что это?
– Папка из Москвы. Получил в среду на прошлой неделе. Через Митрича.
– Митрича?
– Старый сосед. У него – связи в МУРе. Через своих – достал.
Я открыл первый лист. Она наклонилась, читала. Долго.
Потом – посмотрела на меня.
– Воронов А. М. Это – твой родственник?
Я подумал. Решил – наполовину правду.
– Это – человек, чья смерть имеет отношение к моему делу. К Громову, к Терентьеву. Воронов А. М. работал на московском заводе. В семьдесят пятом – нашёл что‑то. Его убрали. Подменили протокол вскрытия.
Она перечитала листок. Изучала.
– Удушение.
– Да.
– И – внешний акт говорит «несчастный случай».
– Да.
– Это уже доказано документально?
– Это – копия внутреннего протокола, который был в архиве МУРа. Внешний акт – лежит в архиве завода и в загсе.
– Если поднять оба и сравнить – дело откроется.
– Да.
– Алексей. Это – серьёзно. Это – не один эпизод, а схема. Москва. Здесь – давление на нашу прокуратуру. В Ленинграде – Алексеев. И – этот Воронов А. М. пятилетней давности. Это – целая сеть.
– Знаю.
– Что ты с папкой будешь делать?
– Хочу – поднять дело Воронова А. М. в Москве. Через прокуратуру. Через Зимина – проще, через тебя – медленнее, но чище.
Она задумалась.
– Через прокуратуру – это запрос в Московскую прокуратуру. Долго, бюрократично. Они могут отказать – «дело давно закрыто, оснований возобновлять нет».
– А Зимин?
– Зимин – быстрее, но непонятно. Я бы не стала ему всё показывать. Что он сделает с материалом – мы не знаем.
– Согласен.
Молчали.
– Алексей. У меня предложение. Я через мою однокурсницу из Москвы – она работает в прокуратуре района. Я ей напишу неофициально, попрошу проверить – есть ли в архиве следы дела Воронова А. М. Если есть – она сообщит, есть ли возможность возобновления. Это – медленнее, но безопаснее.
– Хорошо.
– Когда пишу?
– На этой неделе.
– Сделаю.
Я кивнул. Закрыл папку, отложил.
Мы сидели на диване. Молчали.
– Алексей.
– Что?
– Этот Воронов А. М. – он тебе чем‑то близок?
Я подумал. Сказал:
– Странно – да. Я узнал о нём недавно – но мне кажется, я ему обязан. Закрыть его дело. Узнать, кто его убил. Это – стало личным.
– Это – нормально. В нашей работе так бывает.
– Да.
Она положила руку мне на колено. Не говорила. Просто – была рядом.
Это было – то, что мне нужно. Не слова. Присутствие.
В понедельник одиннадцатого февраля Геннадий пришёл ко мне вечером. Без стука – постучал, я открыл. С бутылкой в руке. Не водки – наливки. Той самой, которая стояла у Нины Васильевны на полке.
– Алёша.
– Заходите.
Он зашёл. Поставил бутылку на стол. Сел.
Долго не говорил.
– Спасибо, – сказал наконец.
– Не за что.
– Очень за что. Пашка – другой стал. Не пьёт, не курит, ходит с книгами. На прошлой неделе сказал – буду в техникум поступать. По электротехнике, как я хотел.
– Хорошо.
– Алёша. Я знаю – ты мне жизнь сберёг. И ему. Это – больше, чем работа.
Я молчал.
– Налью? – спросил он.
– Нальёте.
Он налил. По рюмке.
– Не за бутылку, – сказал он. – За то, что Пашка живёт.
– За Пашку.
Выпили. Сидели, молчали.
– Геннадий.
– Что?
– Не пейте.
– Не буду. Это – единственная сегодня.
– Хорошо.
Он встал.
– Я пошёл. Спокойной ночи.
– Спокойной.
Он вышел.
Во вторник двенадцатого утром Нина Васильевна постучала в мою дверь. Это было – редкость. Обычно мы пересекались на кухне.
– Заходите.
Она зашла. Постояла у двери. Я сел за стол, она – на кровать.
– Алёша.
– Да?
– Геннадий мне сказал – спасибо тебе. Я не спрашиваю за что. Просто – молодец.
Я смотрел на неё.
– Нина Васильевна.
– М?
– Это – нарушение. Я закрыл глаза на одно. Если бы Горелов узнал прямо – он бы мог взять с меня объяснительную.
– Я не спрашиваю – что и как. Я знаю – ты сделал правильно. Это видно по Пашке – он другой стал. Это видно по Геннадию – он не пьёт. Это – твоё. Молодец.
Она встала.
– Иди работай. Не опаздывай.
Она вышла.
Я сидел за столом. Достал папку из тетради под матрасом. Положил на стол.
Воронов А. М. Девятнадцать лет. Завод Орджоникидзе. Удушен. Подменили протокол.
Я закрыл папку, спрятал обратно.
Жизнь в Краснозаводске продолжалась. Одно дело – закрыто, другое – впереди. Пашка спасён. Геннадий держится. Нина Васильевна – рядом. Ирина – со мной. Горелов – в команде. Нечаев – мягко прикрывает. Хорь – на станции. Валя – с письмами. Митрич – со своими каналами.
И – папка под матрасом. С протоколом вскрытия человека, в чьём теле я живу.
Я надел пальто, шапку, сапоги. Вышел на улицу.
Февральский мороз – двадцать. Снег под ногами скрипит. До отдела – пешком, двадцать минут.
Я шёл – в ритме, который стал привычным.
Мой город. Моя жизнь. Чужая, неожиданная – но уже моя.
Глава 13
В среду тринадцатого февраля я пошёл к Митричу.
С утра. Ещё до отдела. Папку – в портфеле, под рукой. Я держал её при себе с того дня, как получил, не выпускал из коммуналки только под матрас. Сейчас – взял с собой.
Митрич сидел в каморке во дворе ЖЭКа. Топил печку. Один. Когда я вошёл – поднял голову, не удивился. Он, видимо, ждал.
– Воронов.
– Митрич.
Я снял пальто, сел на табуретку. Он налил чай – мне и себе. Молча. Потом поставил кружку, посмотрел.
– Получил папку?
– Получил.
– Прочитал?
– Прочитал.
– И?
Я смотрел на него. Взвешивал.
– Митрич. Откуда?
Он отпил чай. Помолчал.
– У меня – старый товарищ в Москве. Стрельцов Семён Андреевич. Мы с ним служили вместе после войны, в МУРе. Я в Москве проработал с сорок седьмого по шестьдесят третий – помощником опера, потом опером. Потом перевёлся сюда – мать болела, надо было ближе. С Семёном – связь не потерял. Письмами, иногда звонками.
– Он сейчас в МУРе?
– На пенсии. С семьдесят пятого. Но – после пенсии работал в архиве МУРа сторожем‑смотрителем. Лет пять. Сейчас уж не работает – здоровье. Но архив – знает наизусть.
– Дело Воронова Алексея Михайловича – он помнит?
– Помнит. Сам мне сказал – когда я ему написал в декабре, перед твоим возвращением.
– Декабре?
Митрич посмотрел на меня прямо.
– Алексей. Я тебе кое‑что скажу – что не сказал раньше.
– Слушаю.
– Когда ты пришёл к нам в отдел в сентябре – приехал, как мне говорили, из Москвы – я тебя в первый же день увидел. На лестнице. Подумал – лицо знакомое. Не сразу – не сразу понял, где видел. А потом – через неделю, может, две – вспомнил. У меня дома, на старой полке, лежит фотография. С похорон. Я ездил в Москву в семьдесят пятом – мать у меня там умерла, не та, родная мать. Тётка, которая меня вырастила после войны. На похоронах – был молодой человек. Дальний родственник Семёна, через какие‑то связи. Звали – Воронов Алексей. Я с ним поговорил коротко.
Я смотрел на него, не двигаясь.
– Это был – он. Тот, чья смерть в папке.
– Возможно. Я не уверен – это было давно, я плохо запомнил лицо. Но фамилия совпала. И – лет тогда ему было – около двадцати двух. Жил в Москве, работал на заводе. Как в твоей справке.
– Что вы с ним говорили?
– Ничего особенного. Я ему рассказал – что краснозаводский. Он сказал – «я тоже, оттуда родом». Сказал, что в Москву уехал в семьдесят третьем, до этого работал на заводе Савченко. У нас. В техническом отделе чертёжником.