— Нет, просто жить надоело, — ответил он без улыбки и пошёл дальше.
К обеду у него в кармане было 1 200 рублей. Хватит, чтобы взять «хвостик» и, может, купить что-нибудь пожевать. Он не ел почти двое суток. Но это было не важно. Еда не спасала.
Он шёл домой, сжимая деньги так крепко, что ладонь вспотела. Ему казалось, что на него смотрят все — будто знают, зачем он это всё. Будто видят, как под его кожей пульсирует нужда, а в глазах уже поселилась смерть.
Но он возвращался.
Потому что Софа ждала.
Потому что без дозы они были просто два тела, слипшиеся от боли.
А с дозой — они хоть на час становились чем-то похожим на любовь.
Вечером, когда ломка отступала, и вены переставали стонать, Ник садился к старому кухонному столу. Свет от дешёвой лампочки жёлтил его лицо, тени под глазами были такие тёмные, будто их рисовали углём. Он вынимал из-под кровати толстую тетрадь, обклеенную обрывками старых газет — и начинал писать.
Он писал, как будто от этого зависела его жизнь.
И, может, так оно и было.
Истории рождались прямо на кончике ручки: про выжженные души, про людей, которые цепляются за обрывки любви, про миры, в которых ещё можно дышать, если сильно захотеть. Он хотел, чтобы это читали. Чтобы кто-то, где-то, понял: он не просто торчок. Внутри него — всё ещё что-то горело.
Софа лежала на матрасе, закутавшись в плед, курила дешёвые сигареты и смотрела на него сквозь полуприкрытые веки.
— Опять пишешь? — спросила с усталостью, в которой сквозило раздражение.
— Угу.
— Кому это нахер надо, Ник? Ты не в университете. У тебя руки грязные от цемента, а под ногтями кровь. Какие книги, блядь?
Он ничего не ответил.
Она не понимала. Она уже сдалась.
А он — ещё нет.
Каждое слово на бумаге было для него каплей реальности, где он не просто выживает. Где он творит. Где он кем-то становится.
— Знаешь, — пробормотал он, не глядя на неё, — если я умру, и кто-то найдёт это... Может, он хоть одну страницу прочтёт. И подумает: «Он пытался. Он жил».
Софа затушила сигарету о край жестянки, фыркнула.
— Лучше бы ты просто выжил, Ник.
Это был один из тех редких дней, когда Ник чувствовал себя живым. Без ломки, с чашкой растворимого кофе в руке и надеждой, которую он не решался называть вслух.
В рюкзаке — аккуратно сброшюрованная рукопись. Двести страниц боли, любви, отчаяния. Его книга. Он назвал её "Те, кто тонет медленно". Всё, как у них.
Он добрался до центра — в пыльной куртке, с потрёпанным лицом. Зашёл в издательство, где за стеклянной дверью пахло дорогим принтером и кондиционером.
Девушка за стойкой даже не подняла глаз, когда он подошёл.
— Я… это… книгу написал. Хотел бы попробовать, ну, опубликовать.
Она кивнула, машинально взяла папку, взглянула на обложку и без эмоций сказала:
— Оставьте, если что — свяжемся.
— Может, вы… хотя бы название посмотрите? — пробормотал он.
Она уже тянулась к другому листу.
— У нас очередь до осени. Всех принять невозможно. Если не перезвоним — значит, не заинтересовало.
И всё.
Он стоял с пустыми руками, как будто ему дали пощёчину. В груди — знакомая пустота. Она не орала. Она молчала. И в этом молчании было страшнее, чем в любой ломке.
Он вышел.
Прошёл квартал. Сел на бордюр. Закурил.
Рядом валялась мятая баночка от энергетика и чей-то недопитый кофе. Он смотрел на всё это, как на знак.
"Не нужен ты никому, Ник. Ни с дозой. Ни с книгой."
И всё же… на следующий день он сел за стол, вырвал чистый лист — и начал писать заново.
Потому что когда он не писал, он чувствовал себя мёртвым.
А умирать он не спешил.
Пока Ник гнул спину на стройке, Софа сидела в подворотне с Лешей — тем самым, с кем она когда-то сбежала из дома в семнадцать. Он был не просто бывшим. Он был началом. Первая доза, первая пощёчина, первая "любовь" на сломанных тормозах.
Лёша был всё тем же: широкая ухмылка, ссадины на кулаках, запах аммиака и дешёвого одеколона поверх плесени. Вены, в которых давно не было сомнений. Он выглядел как человек, который живёт только потому, что смерть его боится.
— Слышь, ты чё, реально с этим писателем всё ещё? — усмехнулся он, затягиваясь.
— Ну а что? Он хоть не лезет с разборками, не орёт.
— Потому что тряпка он, Софа.
Он приблизился, положил ладонь ей на бедро.
— Помнишь, как мы жили? Адреналин. Планы. Мы хоть воровали с кайфом, а не таскали мешки, как он, как червь.
Софа оттолкнула его руку, но не сразу.
Она смотрела в пол. Смотрела — и не могла не вспомнить, как Лёша однажды прятал её от мусоров под днищем машины. Как они ночевали в подвале, где были только крысы, героин и друг друга поесть.