— Он меня не бьёт, Лёш. — сказала тихо.
— Потому что ему похуй. Это хуже.
Они сидели ещё минут десять. Болтали про кого-то общего, про кого-то мёртвого, про того, кто "слетел", и про барыгу с нового района.
Когда Софа вернулась домой, Ник уже мыл руки в раковине. Вода была красная от бетона и мозолей.
— Привет, — сказал он, улыбнувшись.
— Привет, — ответила она. И пошла в ванную, не глядя ему в глаза.
А у него вдруг мелькнула мысль:
"Запах... другой."
Но он не стал спрашивать. Не потому что не хотел знать.
Потому что боялся услышать правду.
В ту ночь в комнате пахло гнилью и безнадёжностью. Софа металась, как зверёк в клетке, нервно закручивая волосы на пальцах. Ник сидел у стола, молча считая жалкие купюры.
— На такую дозу мы только перед смертью уколемся, — прошипела она, не скрывая ярости.
— Знаю, — ответил он устало.
— Так воруй! — рявкнула она. — Воруй, как все!
— Я не буду.
— Почему? Почему ты цепляешься за эту свою честность, когда мы тонем, Ник?!
Он смотрел на неё, как утопленник на берег: с болью, с любовью, но уже без сил.
— Я хочу жить иначе. Без этого дерьма. Хоть малость.
Софа скривилась, будто он ударил её. Для неё "иначе" значило "сдохнуть медленно". Она отошла к окну и закурила, словно пряча разочарование в дыме.
В ту ночь Ник решил: нельзя так. Нужно попробовать всё.
---
Он вспомнил про казино на окраине. Там, где пахло потом, дешёвым вискарём и чьими-то сломанными мечтами.
Он пришёл туда, сжав в кулаке последние кровные. Сделал ставку.
И выиграл.
Не сразу, нет. Сначала проиграл чуть-чуть. Потом сорвал маленький куш. Потом ещё.
Когда в кармане уже было больше, чем он мог себе представить за одну ночь, Ник дрожащими пальцами достал телефон и набрал Софу.
— Я выигрываю, Соф! Понимаешь?! Мы можем выбраться!
Она примчалась быстро. Волосы в беспорядке, глаза горели.
— Ставь ещё! — почти закричала она, вцепившись ему в руку.
— Соф, давай уйдём сейчас. Мы можем забрать деньги! Купим еды, снимем нормальную комнату...
Но её уже было не остановить.
— Идиот! Мы можем удвоить! Утро встретим на кайфе, как люди, а не как последние шавки!
Ник сжал зубы. Сделал ещё ставку. Выиграл ещё чуть-чуть.
А потом... всё. Одна ошибка. Один неудачный бросок.
И всё, что было у них, ушло.
Исчезло так быстро, будто его и не существовало.
Софа стояла рядом, бледная, как привидение, с пустым взглядом.
Потом в её лице что-то щёлкнуло — и полилась отравленная тирада:
— Дебил! Ты всё просрал! Всё из-за тебя! Мы могли жить как люди! А теперь что?! Что, Ник?! Гнить дальше на этой сраной стройке?!
Он стоял в пустом казино, под гудящий неоном, чувствуя, как мир вокруг него сужается в крошечную, пульсирующую точку боли.
Софа ушла первой. Даже не обернулась.
А Ник остался сидеть за пустым столом, с пустыми руками и дырой в груди, в которой когда-то была надежда.
Ник шёл с работы. Тяжело, как будто не ноги несли его, а сама земля отказывалась его держать. Карман тёплый от единственной банкноты, и в животе — пустота.
Он дошёл до ларька. Хот-доги жарились в масле, пахло чем-то почти домашним. Ник купил один, крепко зажав его в ладони, как будто это было сокровище.
Только он собирался сделать первый укус — услышал хриплый голос:
— Эй, парень… Есть поесть?
На тротуаре сидел старик. Без ноги. Костыли рядом, лицо как измятая газета — всё в складках, всё в историях. Глаза мутные, но не тупые.
Ник молча протянул ему хот-дог. Старик не сразу взял, будто проверял — не обман ли. Потом — кивнул, почти по-солдатски.
— Спасибо, сынок.
Ник сел рядом, на бордюр. Усталость пересилила гордость.
— Знаете, я... Я просто не знаю, что делать. Живу с девушкой. Мы сидим… Уже долго. Я хочу выбраться, честно. Но она… ей не надо. Ей только дозу. А я... Я ведь мечтал писать книги. Хотел быть кем-то.
Старик жевал молча, потом вытер рот рукавом.
— Тоже дочка есть, — сказал он. — Ей скоро двенадцать. Я не видел её пару лет. Мать запретила. А у меня и правда нечего дать... Ни подарка, ни себя нормального.
Он посмотрел на Ника внимательно, как смотрят не из жалости, а из понимания.
— Ты хочешь выбраться? Значит, сможешь. Только не каждый, кто рядом с тобой, — твой спасательный круг. Иногда это камень на шею.
Ник молчал. Смотрел на улицу, на людей, на собак, на проезжающие машины — и чувствовал, как в груди в первый раз за долгое время что-то дрогнуло.
— Брось ты её, сынок, — тихо сказал старик. — Пока сам не стал таким, как я. Только без души.