— Садись.
Он аккуратно опустился на противоположную сторону кровати.
— А стол со стульями не думал принести, чтобы не есть на кровати? — заметила я.
Он тут же вскочил, видимо, намереваясь рвануть за ними. Мне даже пришлось его остановить:
— Подожди, не сейчас. Давай поедим, я очень голодна.
— Я открою, — он перехватил коробку, к которой я тянулась, торопясь открыть.
В этот момент он напоминал ребёнка, охваченного энтузиазмом угодить. Избавившись от упаковки, он протянул мне.
— Спасибо, — сказала я, стараясь показать, как меня тронула его забота.
Содержимое сухпайка было идентично предыдущему. В этот раз на первое я выбрала коробочку с зелёной этикеткой «мясо говядины с зелёным горошком и морковкой». Я представила, будто обедаю с приятелем, и, словно между прочим, поинтересовалась:
— Мы, что на военной базе?
Он на мгновение замер, будто не ожидал такого вопроса, а затем медленно покачал головой.
— Нет.
Блин! Да что с ним делать? Ведь только что произнёс целых пять слов, успешно сложив в предложение.
— Ты не разговорчивый? — попыталась я разрядить обстановку, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко.
— Не знаю, — задумчиво пробормотал он. — Мне не с кем было разговаривать.
Эти слова прозвучали пугающе, как стандартный ответ маньяка. У них всегда случаются проблемы с социализацией, как мне помнилось.
— Почему?
Он поднял на меня глаза, и в них мелькнула какая-то непонятная мне смесь эмоций.
— Просто так получилось, — тихо произнёс он, будто оправдываясь.
Я помолчала, собираясь с духом спросить:
— Что тебе от меня надо?
— Мне? — искренне удивился он и глубоко задумался, зажав пластиковую ложку губами
— Я…я…хотел бы, чтобы ты всегда была со мной, — наконец выдал он, его щёки вновь заалели. — Вести с тобой беседы, обедать вместе, играть в игры…
— Какие игры?! — не выдержала я. — В этой комнате ни хрена нет!
Он опустил голову, а я пожалела, что сорвалась. Мысленно досчитала до десяти. Это меня это успокоило.
— Я не хотела кричать, — произнесла я примирительно. — Скажи, а если я пообещаю, что буду общаться с тобой, если ты меня отпустишь, то отпустишь?
Он опять посмотрел на меня с необычайной робостью, но твёрдо ответил:
— Нет. Снаружи опасно.
Я старалась дышать глубоко и ровно, нашёптывая про себя: «Хорошо. Всё хорошо.» Больше, чем уверена, спроси я его, что там опасного, он непременно ответит: «Всё.» Значит, меня похитил человек, которому не с кем поговорить. Скажу ему пойти прочь, не сомневаюсь, он так и сделает. Неожиданно для себя решила продавить его на жалость.
— Послушай, я с ума тут сойду. Здесь не чем заняться. Даже часов нет. Я понятия не имею день сейчас или ночь.
— День, — быстро ответил он. — Я принесу часы.
— А стены? — я указала на белоснежные стены, которые давили на меня со всех сторон. — Сам посмотри, они до сумасшествия белые.
Он оглянулся, словно не понимая, о чём я говорю.
— Ни зеркала, ни расчёски. Я не хочу выглядеть, как ты.
— Расчёска есть, — он быстро встал, отставив миску на поднос, и направился в сторону душа.
Через секунду вернулся и протянул мне плоскую расчёску с крупными редкими зубьями:
— Вот.
Я взяла её, только сейчас обратив внимание на то, что у меня дрожат руки. Она была из прозрачной пластмассы, и я её, видимо, не заметила на полке. Мне хотелось заплакать от его упорного игнорирования проблемы, но вместо этого тошнотворно жалобным голосом добавила:
— У меня постоянно мёрзнут ноги. Холодно, когда ничего не делаешь.
Он вздохнул, будто это была самая большая беда в мире, достойная сожаления.
— У меня нет подходящей обуви. У тебя очень маленькая нога.
Я почувствовала этот специфический вкус в горле — смесь горечи и раздражения. Слёзы уже подступали, готовые прорваться наружу. Этот человек был как стена, непроницаемая и холодная. Его равнодушие ранило сильнее, чем любая обида. Он не понимал, что я чувствую, и не хотел понимать.