По её хитроумной задумке было круто замути мы вместе. Я стеснялась, чувствовала себя не в своей тарелке, пыталась казаться взрослее и раскрепощённее, чем на самом деле. В тот вечер изрядно выпивший парень за соседним столиком почему-то решил навязчиво пригласить меня на танец. Я пыталась вежливо отказаться, но он был настойчив. И тогда вмешался Михаил. Руку он порезал осколком бутылки, которую разбил о голову наглеца. Почему-то в тот момент это показалось мне чем-то особенным, неким актом собственничества, жестом мужчины, который не потерпит ни малейшего посягательства на «своё». За меня никогда в жизни не дрались, и это произвело на меня впечатление. Я приняла его агрессию за силу, а ревнивый взрыв за страсть.
Где-то через месяц моя сестра с его братом рассталась, как это часто бывает с летними романами. А я… я оставалась с Михаилом на протяжении последующих шести лет. Вот только я не была такой смелой и независимой, как рисовалось в моей голове до этого. Я выстроила красивый миф о своей дерзости, но на самом деле впала в зависимость от сильного и непредсказуемого мужчины. Перед моим внутренним взором одна картинка сменялась другой, и в каждой из них я жалко названивала на телефон своему любимому. И тот самый, до тошноты знакомый вопрос, вырывающийся с дрожью в голосе: «Миш, ну, когда ты придёшь?». В ответ он кормил меня своими «скоро». И лишь глубокой ночью, раздавался звон ключей в замке. Он являлся выпивший и навеселе.
Как итог я разрыдалась навзрыд, утопая от бесконечной жалости к себе. Рыдания подступали к горлу комом и вырывались наружу с такой силой, что тело содрогалось в конвульсиях. Плакала так долго, что совсем обессилила и уснула. Когда проснулась, меня всё ещё окружала темнота, а я продолжала скатываться в пучину отчаяния. Границы времени размылись окончательно. Казалось, что я нахожусь в темноте целую вечность, и эта чернота всё ближе подталкивала меня к безумию. Поэтому, когда дверь пикнула, сердце болезненно сжалось, а дыхание перехватило. В тусклом проеме света показалась крупная фигура.
— Иван… — вырвалось у меня сдавленным шепотом, и я кинулась к нему.
Нога запуталась в складках простыни, но я даже не успела испугаться перспективе рухнуть на кафельный пол, как угодила в крепкие объятия. Дальнейшее нисколько меня не красит. Я снова плакала, отчаянно цеплялась за своего тюремщика и умоляя не уходить.
— Я же только вернулся. Зачем мне куда-то уходить? — шептал он, а затем добавлял: — Прости, я забыл проверить пробки. Прости.
Я прижималась к нему, уткнувшись лицом в широкую грудь, впитывая тепло, которое, казалось, было единственным, что способно удержать меня от полного распада. От него пахло лесом, травой, землей и чем-то чужим, горьковатым, словно он принёс с собой ветер с чужих, незнакомых дорог. Он появился ровно в тот момент, когда я была на грани, почти сломалась… Даже удивительно, как ему удалось оторвать меня от себя, чтобы всё-таки наладить те треклятые пробки.
Когда свет затопил комнату, и я практически ослепла от его яркости, на меня хлынула волна стыда за своё поведение, за эту унизительную потребность в ком-либо. Обычно я бы уже спустила на него всех собак и обязательно залепила несколько подзатыльников, но в этот раз не осталось никаких душевных сил испытывать какие-либо сильные эмоции кроме апатии. Не помогало даже то, что Иван без конца приносил извинения. Я была сама не своя и он явно не знал, что с этим делать.
— Я нашёл шоколад, — робко заметил он, выставляя на стол высокую, почти полную коробку Alpen Gold.
Знакомые тёмно-сиреневые упаковки моего любимого классического молочного шоколада с арахисом и изюмом вызывали ностальгию. Вот только цвет обёртки какой-то, выцветший и потрёпанный. Но сейчас это неважно. Я кривовато улыбнулась, и он добавил:
— Ещё я разыскал кое-что из одежды. Думаю, тебе подойдёт.
Одну за другой из рюкзака он вытащил несколько вещей: фланелевую рубашку в клетку, штаны, футболку, тёмно-зелёное платье в мелкий жёлтый цветочек. И, словно вишенку на торт аккуратно поставил сверху белые кеды моего размера.