Паника затапливает сознание, и мой мозг в судорожных попытках найти логическое объяснение цепляется за единственную, самую невероятную соломинку.
Аллергия.
Господи, неужели у кого-то из детей оказалась острая аллергия на кабачки? Это почти невероятно, ведь кабачки дают даже совсем маленьким деткам в качестве первого прикорма, но исключать ничего нельзя…
Однако, если это так, ребенку срочно нужна помощь, а не суд над ведьмой!
— Что случилось с ребенком? Расскажите подробней или дайте мне на него посмотреть…
Я пытаюсь выведать хоть что-то у схвативших меня мужчин, но они грубо затыкают мне рот, и один из них рычит: «Молчи, змея!».
Меня снова тащат, на этот раз обратно в ту самую ратушу, где еще час назад мне подарили хрупкую надежду.
Дверь с грохотом распахивается, и меня без церемоний швыряют на каменный пол к ногам старосты. Я больно ударяюсь коленом, но физическая боль тонет в унижении и страхе. Староста Финнеан смотрит на меня, и его ястребиные глаза мечут молнии. Он явно не понимает, что происходит.
— Она отравила моего сына! — ревет один из моих похитителей, отец того самого шустрого мальчишки. — Отравила, накормив ведьминскими пальцами!
Лицо Финнеана каменеет. Он бросает короткий, едва заметный взгляд на одного из своих людей, стоящих у стены, и тот, поняв приказ без слов, тут же выскальзывает за дверь. А весь гнев старосты обрушивается на меня.
— Я поверил тебе! — гремит его голос, в котором звенит разочарование и ярость. — Я дал тебе шанс, защитил от гнева этих людей! А ты так отплатила нам за доброту?!
— Я же говорил, староста! — тут же вставляет свое слово Брок, который крутится неподалеку. Его лицо сияет злорадным торжеством. — Говорил же, что она гадюка! Нельзя было ей верить! Сразу надо было на сук!
Толпа за моей спиной неодобрительно гудит. Я понимаю, что еще немного, и этот «суд» превратится в самосуд.
Нужно срочно что-то делать!
Я заставляю себя глубоко вздохнуть, прогоняя панику.
— Пожалуйста, послушайте меня! — кричу я, пытаясь перекрыть шум. — То, что вы говорите, это какая-то нелепица! Ну невозможно отравиться кабачками! Это какое-то недоразумение! Прошу вас, покажите мне ребенка! Может, ему стало плохо по другой причине? А если вдруг стало плохо из-за меня, я хочу увидеть сама, может, я смогу ему помочь!
Мои слова тонут в яростном реве отца.
— Не подпущу эту ведьму к своему сыну! — орет он, брызгая слюной. — Чтобы она его добила?! Да ни за что!
Я в отчаянии перевожу взгляд на Финнеана. Он единственный, в ком еще теплится искра разума.
— Староста, подумайте! — умоляюще говорю я, пытаясь подняться с колен. — Ну включите же логику! Если бы я была ведьмой и хотела кого-то отравить, стала бы я делать это так глупо и открыто? Да еще и в первый же день? Использовать для этого единственную еду, которая у меня есть?
Мой отчаянный порыв заставляет толпу на мгновение замолкнуть. Финнеан смотрит на меня долго, испытующе. Я вижу, как в его глазах борется гнев и сомнение.
— Вы мне не верите? Хорошо! — Я вскакиваю на ноги, чувствуя, как адреналин придает мне сил. — То, что вы зовете «ведьмиными пальцами», у меня на родине называется «кабачком». Это съедобный и очень вкусный овощ, если знать, как его приготовить! А я могу поручиться за свои кулинарные навыки — я сама ела этот кабачок, и со мной ничего не произошло! А если потребуется, я готова прямо на ваших глазах приготовить еще и съесть столько, сколько нужно, чтобы вы убедились в моей правоте!
Мои слова повисают в густом, пропитанном ненавистью воздухе. Староста Финнеан колеблется, его морщинистое лицо выражает мучительную борьбу между здравым смыслом и давлением толпы.
Отец «отравленного» ребенка продолжает реветь, требуя расправы, а Брок подливает масла в огонь, выкрикивая что-то про ведьминское отродье.
Кажется, еще секунда — и этот хрупкий мир рухнет, и меня просто разорвут на части.
И в этот самый критический момент тяжелая дубовая дверь ратуши с оглушительным скрипом распахивается.
Весь шум, все крики и угрозы мгновенно смолкают. В дверном проеме, в ореоле заходящего солнца, стоит он.
Тот самый темноволосый незнакомец. Рядом с ним, тяжело дыша, стоит человек, который недавно выбежал из зала.
Толпа расступается перед этим незнакомцем, как вода перед носом корабля. Он входит в зал неспешной, уверенной походкой хищника, и я чувствую, как меняется сама атмосфера в помещении. Напряжение никуда не делось, но теперь у него появился эпицентр.
Я смотрю на него с отчаянной, последней надеждой. Я не знаю, кто он, но инстинктивно чувствую, что моя жизнь сейчас только в его руках. Если тот, кто поверил мне один раз, больше мне не поверит, то я пропала.