Незнакомец обводит зал тяжелым, ледяным взглядом, от которого даже Брок съеживается и замолкает.
— Ну и шуму вы тут подняли, — его низкий, с хрипотцой голос звучит тихо, но его слышит каждый.
Затем его грозовые глаза останавливаются на мне — растрепанной, испуганной, но стоящей с гордо поднятой головой посреди враждебно настроенного зала. В его взгляде проскальзывает тень удивления и какой-то мрачной иронии.
— Не ожидал, что с тобой так скоро начнутся проблемы.
Он даже не спрашивает, что случилось. Он просто берет ситуацию под свой контроль. — Ведите сюда ребенка, – приказывает он, и никто не смеет ему возразить, даже не смотря на то, что отец ребенка недовольно кривится.
Я с облегчением выдыхаю. Но ровно до того момента, как в зале появляется тот самый мальчишка. И от его вида я впадаю в ступор.
С одной стороны, я мгновенно понимаю, в чем дело. А с другой… я понимаю, что это действительно не шутки, и моя ситуация только что стала по-настояшему опасной!
Глава 13
Во-первых, в зал вносят пятилетнего мальчишку, которого я раньше не видела. По крайней мере, точно не среди той стайки, которая бегала вокруг моего нового дома. А, во-вторых, он выглядит так, будто его коснулась лихорадка.
Щеки неестественно красные, а глаза…
Господи, его глаза! Зрачки расширены до предела, они почти полностью поглотили радужку, отчего взгляд кажется стеклянным.
Мальчик тяжело дышит, и я замечаю, как мелко подрагивают его пальцы.
Паника, которую я с таким трудом подавила, вспыхивает с новой силой, но теперь это другая паника. Не страх за себя, а леденящий ужас за ребенка.
Это не несварение от кабачков. И даже не аллергия.
Это яд.
Настоящий, сильный яд.
В моей прошлой жизни я видела такое лишь однажды, когда соседский ребенок на даче наелся ягод белладонны. Симптомы один в один.
— Пустите меня к нему! – кричу я, забыв обо всем, и кидаюсь вперед. – Быстрее! Каждая секунда на счету!
— Не подходи, ведьма! – рычит отец, заслоняя собой сына. Он грубо отталкивает меня, и я отлетаю в сторону, едва не падая.
— Да послушайте меня! – воплю я, вскакивая на ноги. В моем голосе звенит сталь. – Вы что, не видите?! Кабачки тут совершенно ни при чем! Это отравление сильным токсином! Я знаю, что это! Дайте мне помочь, или будет поздно!
Все в зале смотрят на меня, но в их взглядах все то же недоверие. И тут раздается спокойный, низкий голос темноволосого незнакомца, который разрезает всеобщий гвалт, как острый нож.
— Ты знаешь, что делать?
Я резко поворачиваюсь к нему. В его грозовых глазах нет ни иронии, ни насмешки. Только острый, оценивающий интерес. Он дает мне шанс. Мой единственный шанс.
— Да! – без колебаний отвечаю я. – Но мне нужна помощь. Быстро!
Я беру командование на себя, потому что больше некому. Адреналин отключает страх, оставляя только холодный расчет.
— Мне нужны соль, теплая вода и активированный уголь!
Запоздало понимаю, что в этом средневековом мире активированного угля не найти и быстро поправляюсь:
— Вернее, давайте хотя бы самый обычный уголь, древесный, из вашего очага! И много! Его нужно растолочь! Быстрее!
Мужчины на мгновение замирают, ошарашенные моим напором, но властный кивок незнакомца заставляет их сорваться с места. Кто-то несется за водой, кто-то выгребает из очага остывающие угли.
Я же подбегаю к ребенку, которого отец все еще не выпускает из объятий.
— Держите его крепко, – приказываю я ему. – Сейчас будет неприятно.
Отец смотрит на меня с отчаянием и недоверием, но кивает. Мне приносят кружку с соленой водой.
— Разжимайте ему рот. Заливайте!
А дальше начинается сплошная суматоха. Ребенок почти не реагирует, но мы силой вливаем ему в горло соленую воду. Затем, мы прочищаем мальчику желудок. Это неприятно, но это необходимо.
Тем временем другой мужчина уже толчет уголь в каменной ступке. Я смешиваю черный порошок с водой, получая густую жижу.
— Теперь это. Заставляйте его пить. Все до капли!
Это еще сложнее. Ребенок отбивается, но мы вливаем в него угольное питье. А потом остается только ждать.
Я опускаюсь на пол рядом с ним, кладу руку ему на лоб – он горит. Я слышу, как рядом тяжело и взволнованное сопит его отец, как замерла в напряженном молчании толпа.
Проходит минута, две, пять… Вечность.
И вдруг я замечаю.
Зрачки.
Они перестали быть огромными черными провалами. Они медленно, очень медленно начинают сужаться, реагируя на свет от очага. Ребенок делает глубокий, судорожный вздох, и его дыхание становится ровнее.