А это что за вызывающая, наглая и бесстыжая особа?
— Запрем эту уродину в какой-нибудь глухой монастырь, да и дело с концом, – продолжает она тем же тягучим голосом, не сводя с меня оценивающего, хищного взгляда. – Нам она больше не помешает, а там глядишь и до конца помрет.
К концу фразы блондинка заливается противным как скрип мокрого пальца по стеклу смехом.
Уродину? Запереть в монастырь? Сама помрет? Да как она смеет…
И в этот момент, глядя на эту девку, на которой явно пробы негде ставить, и которая, вдобавок, повисла на шее грозного Дориана, глядя на их самодовольство и спокойную жестокость, с которой они решают чью-то судьбу, во мне поднимается такая волна яростного возмущения, что я сама себе удивляюсь.
Что происходит? Почему это меня настолько злит? Откуда такая ненависть? Такое чувство, что она принадлежит не мне, а кому-то другому.
А потом… меня будто накрывает цунами.
Голову пронзает острая, невыносимая боль, и перед глазами, словно кадры из фильма, мелькают обрывки воспоминаний.
Ярких, жгучих, пронзительных. Кажется, я начинаю понимать, что здесь происходит. И это понимание пугает меня гораздо больше, чем вся предыдущая неизвестность.
Боль пульсирует в висках, заставляя зажмуриться и перед внутренним взором вспыхивает картина, такая яркая, что кажется реальнее окружающей действительности.
Хотя… это даже не картинка толком… я будто бы смотрю чужими глазами… глазами той самой Далии.
Вижу как тяжелая, дубовая дверь спальни приоткрывается беззвучно. За ней – полумрак, лишь тусклый свет ночника озаряет кровать. А на кровати… он.
Дориан. Муж Далии.
Его мощное тело, такое знакомое до мельчайшей родинки, сейчас сплетается с другим, женским. Гибким, бледным, увенчанным копной тех самых светлых волос, что я только что видела на лестнице.
Слышится приглушенный смех, шепот, стоны, от которых по телу Даллии – я даже чувствую все что с ней творится! – пробегает ледяная дрожь.
Запах чужих духов, сладкий и приторный, смешивается с мускусным ароматом разгоряченных тел, и этот коктейль бьет в нос, вызывая тошноту.
Удар под дых.
Воздуха не хватает.
В груди разрастается ледяная пустота, по краям которой полыхает пожар – обида, горечь, острое, как нож, разочарование и всепоглощающее чувство предательства.
Это так больно, что хочется кричать, но крик застревает в горле.
«Господи, это… ужасно!» – проносится паническая мысль уже в моей, Дашиной, голове. – «Боль этой Даллии разрывает меня на части!»
Я словно сторонний наблюдатель, запертый в чужом теле и вынужденный проживать чужую трагедию.
Дориан в этом видении поворачивает голову, замечает Даллию, застывшую в дверях. На его лице нет ни смущения, ни раскаяния – лишь холодная досада. Вместо того чтобы прекратить это безобразие, он лениво бросает, даже не прикрыв свою любовницу:
— Пошла прочь. Не видишь, я занят!
Меня, Дашу, накрывает волной праведного гнева за эту несчастную девушку. Да как он смеет?! Это же просто… за гранью!
А вот Даллия… Даллия чувствует, как ее мир, такой хрупкий и выстроенный на иллюзиях, рушится, погребая ее под обломками.
Она давно привыкла к холоду Дориана, к его отстраненности, к тому, что он Даллию, особо и не любил даже. Ведь их брак был сугубо политическим. Даллию фактически отдали ему как овечку на заклание. Но привести любовницу в их дом, в их спальню! Это было слишком, это был удар ниже пояса.
Слезы сами катятся из глаз Даллии, жгут щеки.
— Как… как ты мог, Дориан? – шепчет она срывающимся голосом. – Тебе… тебе не стыдно?
Он лишь усмехается, кривой, злой усмешкой.
— Стыдно? За что это? Ты, никак, совсем из ума выжила, Даллия?
«Из ума выжила»?! Да из всех людей тут только у него мозги явно не на месте!
Во мне, Даше, кипит возмущение. Я бы ему сейчас устроила! Я бы ему показала!
Но я лишь наблюдатель.
А Даллия… она больше не может этого выносить. Этот стыд, это унижение, эта наглая демонстрация ее ничтожности в глазах Дориана.
— Ненавижу! – выкрикивает она, и в этом слове столько боли, что у меня самой сердце сжимается. – Ненавижу тебя! С меня хватит!
Я чувствую ее отчаяние, ее решение, ее безысходность. Даллия разворачивается и бежит.
Бежит прочь из этой комнаты, прочь по длинному коридору.
Слезы застилают глаза, все плывет, превращаясь в размытые пятна света и тени.
Она почти не видит, куда бежит, ноги сами несут ее к лестнице.