Отец рядом со мной издает звук, похожий на стон, и, прижимая к себе обмякшее тело сына, разражается беззвучными, мужскими слезами, утыкаясь лицом в его спутанные волосы.
Я выдыхаю. Кажется, пронесло.
Я сижу на полу, грязная, растрепанная, совершенно без сил, и не понимаю только одного. Если это классическое отравление растительным ядом, то при чем здесь, демоны меня побери, кабачки?!
— Но при чем здесь моя еда? – спрашиваю я тихо, скорее у самой себя, чем у кого-то конкретного. – Почему вы решили, что виновата именно я?
Тишину нарушает новый всхлип. Вперед выходит еще один мальчик, на пару лет постарше. И, в отличие от предыдущего, этого я узнаю сразу. Ведь это он схватил тарелку с моими кабачками и убежал к остальным.
Только сейчас замечаю, что его лицо, очень похоже на лицо мальчика, которого мы только что отпаивали. Разве что мокрое от слез и искаженное чувством вины. Братья что ли?
— Это я… я виноват… – всхлипывает он. – Ваша еда… она была такая вкусная! Мы почти все съели сразу… когда я спохватился, остался последний кусочек… и я решил отнести его попробовать Ларсу… Ему тоже очень понравилось и он попросил еще… Сказал, что никогда ничего вкуснее не ел. А у меня больше не было…
Он утирает нос рукавом и продолжает, запинаясь:
— Ну мы решили тогда как обычно пойти к реке, нарвать яблок, чтобы еще поесть… а по дороге наткнулись на куст с такими красивыми, черными ягодками, блестящими… Мы подумали, что это дикая смородина… Их было немного, а так как я был сыт, то отдал все Ларсу. А потом по дороге обратно ему стало плохо. Я испугался, прибежал домой и рассказал все отцу…
История складывается в чудовищно простую и логичную картину.
Перепуганный старший брат выложил все про то, как они съели что-то приготовленное чужачкой, а потом младшему стало плохо. А обезумевший от страха отец, чье сознание уже было отравлено суевериями и ненавистью к «жене Рэйвенхарта», услышал только то, что хотел услышать. Виновата ведьма.
Я смотрю на этого мужчину, и не чувствую к нему злости — только сочувствие и дикую усталость.
Он, кажется, замечает мой взгляд. Медленно поворачивает голову в сторону, словно опасаясь встречаться со мной глазами. Его лицо заливает густой, темный румянец стыда.
— Спасибо, что спасла его… — хмуро бормочет он, — Я… не хотел… просто волновался…
Он не договаривает и, чтобы выместить свой стыд, отвешивает старшему сыну звонкую затрещину.
— А ты, паршивец! Я тебе покажу, как всякую дрянь в рот тащить!
— Не надо! – вскакиваю я, инстинктивно заслоняя собой плачущего ребенка. – Он не виноват! Он просто ребенок и сам напуган до смерти!
Отец опускает руку. Я принимаю его корявое извинение, чувствуя, что этот день вымотал меня до предела.
Напряжение в зале потихоньку спадает. Люди начинают расходиться, смущенно перешептываясь. Только Брок недовольно скалится, явно разочарованный мирным исходом.
— Это ничего не меняет! – рычит он. – Сегодня обошлось, а завтра она еще что-нибудь выкинет!
— Помолчи, Брок, – обрывает его староста Финнеан. Он подходит ко мне, и его ястребиные глаза смотрят серьезно. – Сегодня ты показала нам свои настоящие помыслы. Но наш народ напуган и озлоблен. Такое может повториться. Ты готова к этому? Если нет, уезжай. Возвращайся к своему мужу, пока не поздно.
При слове «возвращайся» у меня перед глазами встает надменное лицо Дориана, его холодные янтарные глаза. По спине моментально пробегает дрожь.
Нет. Никогда.
— Я готова, – голос мой звучит твердо и уверенно. – Я не уеду.
Финнеан смотрит на меня долго, потом кивает, будто принимая окончательное решение.
— Что ж… твое право. Брок, пошли.
Они выходит из ратуши и я остаюсь одна.
Вернее… почти одна.
В зале, кроме меня, остался еще один человек.
Темноволосый незнакомец.
Он стоит у очага, прислонившись плечом к стене, и заинтересованно наблюдает за мной.
Атмосфера мгновенно меняется. Уходит гвалт толпы, остается только тихое потрескивание огня и это напряженное, заряженное электричеством молчание между нами.
Я отряхиваю платье и подхожу к нему.
— Спасибо, – говорю я искренне. – Если бы не вы… меня бы, наверное, уже четвертовали. Спасибо, что поверили. Причем, дважды.
Он отрывается от стены и делает шаг мне навстречу. От него все так же пахнет грозой и лесом.