Я возвращаюсь в ратушу.
Там — полнейший ад.
Зал гудит, как растревоженный улей. Брок требует немедленной расправы. А в центре, бледный, как полотно, сидит Торн — один из наших лесорубов — и качает на руках своего младшего сына… кажется, Ларса.
Мальчик горит, его зрачки расширены, дыхание едва заметно.
А она… она стоит посреди этого хаоса, загнанная в угол, но не сломленная.
— Это не я! — кричит она. — Это не моя еда! Это… токсин! Я знаю, что это!
Я останавливаюсь в тени у входа.
— Пустите меня! — вопит она, отталкивая отца. — Каждая секунда на счету!
И тут я вижу, как она меняется. Страх исчезает. На его место приходит ледяная, абсолютная уверенность. Она больше не жертва. Она — командир.
— Ты знаешь, что делать? — спрашиваю я, выходя из тени.
Она резко оборачивается. Наши взгляды встречаются.
— Да! — без колебаний бросает она. — Мне нужны соль, вода и… активированный уголь!
Активированный… что? Я не знаю, что за демонов она призывает, что за алхимию собирается творить, но ее уверенность заразительна.
Я киваю своим людям.
Они бросаются выполнять ее приказы.
Я смотрю, завороженный. Я видел лекарей, видел полевых хирургов. Но я никогда не видел того, что она делает.
Эта женщина действует быстро и жестко. Вливает в ребенка соленую воду, заставляет его извергнуть все, что он съел. Затем — эта черная, отвратительная жижа из толченого угля из очага.
Это дико. Но, тьма всемогущая, это… работает!
Я вижу, как зрачки мальчика сужаются, как на бледных щеках проступает пот, как он делает первый глубокий, судорожный вздох.
Она сделала это. Она спасла его.
На глазах у всей деревни, которая мгновение назад требовала ее крови.
И теперь, Даллия Рэйвенхарт сидит на грязном полу, растрепанная, в слезах и в темной пыли от растолченого угля… и смотрит на рыдающего от счастья Торна.
Она не выглядит ни победительницей, ни проигравшей. Она выглядит женщиной, заслужившей отдых и заботу.
Позже, когда шум утихает, я провожаю ее до ее нового жилища.
Того самого «прóклятого» участка, который Финнеан выделил ей. Мы подходим к этой развалюхе, этому позорищу, вросшему в землю. Крыша прогнила, окна выбиты.
— И ты собираешься прожить здесь год? — спрашиваю я, не в силах скрыть изумления.
Я ожидаю слез, истерики, новой волны отчаяния. Но вместо этого, она смотрит на свой полуразваленный сарай, а потом на меня. И в ее зеленых глазах нет ни намека на страх. Только гордость и упрямство.
— А что такого? — с вызовом отвечает она. — Крышу подлатаю. Бурьян выкорчую. Вон там, у стены, посажу помидоры. Они любят солнце.
Я замираю. Помидоры? Она говорит об этих вещах с такой уверенностью, будто перед ней не гнилая хибара, а цветущее поместье. Она не просто не сломалась — она, черт возьми, строит планы на будущее!
И это заставляет меня проверить ее решимость, спровоцировать ее, чтобы увидеть реакцию.
— А я думаю, — говорю я, глядя ей прямо в глаза, — что без денег и инструментов ты и недели здесь не протянешь.
Я вижу, как ее глаза вспыхивают зеленым огнем.
Я попал. Я ударил по ее гордости.
Она сжимает кулаки, но молчит. Она не спорит — просто смотрит на меня так, будто хочет испепелить.
Я отворачиваюсь и иду прочь, чувствуя ее взгляд, как клеймо, у себя на спине.
Я иду и улыбаюсь. Потому что знаю, что она выживет.
Она не просто выживет — она заставит эту проклятую землю цвести. Она будет грызть этот бурьян зубами, но добьется своего.
Все правильно.
Ведь она — как я уже успел убедиться, воин.
А каждому воину нужно его оружие.
Так что, как только я переступаю порог замка, как тут же отдаю приказ одному из своих людей
— Там, на проклятом участке обосновалась Даллия Рэйвенхарт. Принеси ей лопату, мотыгу, хороший топор и мешок с зерном и солью. До рассвета. И чтобы никто не видел.
Глава 15
Я стою на пороге, сжимая в руке тяжелую кочергу, и глупо моргаю, глядя на открывшийся вид.
Никакой толпы. Никаких вил и факелов.
На грубых досках моего «крыльца» аккуратно сложены вещи: новенькая лопата и мотыга, чьи стальные части поблескивают в утреннем свете, небольшой, но удобный на вид топор и мешок с зерном. Сверху лежит еще один мешочек, поменьше. Я развязываю его — внутри соль.
Сомнений быть не может.
Это он.
Гримвольд.
В груди поднимается сложная, противоречивая волна чувств. С одной стороны – огромная, теплая благодарность. Он не просто бросил меня на произвол судьбы. Он дал мне шанс приспособиться, закрепиться на этой земле. Инструменты, зерно, соль. Это не просто помощь, это… это целое состояние для меня сейчас.