Я иду к ней, и ее слова, полные яда и обвинений, лишь разжигают во мне этот новый, странный голод.
Я спотыкаюсь о какие-то железяки, разбросанные у крыльца. С досадой отшвыриваю их ногой — мусор.
Она вскрикивает, замахивается своей нелепой кочергой. Я легко перехватываю ее руку, вырываю оружие и отбрасываю в сторону.
Ее сопротивление лишь подстегивает меня, мое желание обладать и подчинять. Я хватаю ее, затаскиваю в полумрак хибары, чувствуя, как она пытается вырваться. Это противостояние, эта борьба — она пьянит намного сильнее, чем вчерашнее вино.
— Ты не просто ослушалась меня… — рычу я, вжимая ее в стену. — Ты намеренно проигнорировала мои слова! Ты решила, что я тебе больше не указ! Почувствовала себя свободной!
Она что-то дерзко отвечает, снова и снова бросая мне вызов.
— Нет, Даллия, так просто ты от меня не сбежишь! — шепчу я, наклоняясь к ее лицу. — Этот год — не твой шанс на свободу. Это мой поводок. И я буду дергать за него, когда захочу. Начиная с сегодняшнего дня.
Я вдыхаю аромат ее волос. Раньше она пахла какими-то блеклыми цветами.
Теперь — ветром, дымом очага и упрямством.
Этот запах кружит голову.
Я почти касаюсь ее губ своими, чувствуя, как она замирает.
— Однако, в твоих силах все это закончить, — произношу я тихо, и мой голос — это одновременно и приговор, и соблазн. — Прямо сейчас. Тебе достаточно только сказать, что хочешь вернуться со мной обратно. Достаточно согласиться, что ты снова будешь моей. Вся. Без остатка.
Глава 17
Даллия (настоящее время)
Его слова, произнесенные почти шепотом, обрушиваются на меня, как лавина. Вернуться? Снова быть его?
Внутри все сжимается от ледяного ужаса.
В голове на миг вспыхивают чужие, но уже такие знакомые воспоминания Даллии: бесконечные, одинокие вечера в крошечной комнате-камере, ледяное безразличие Дориана, унизительные встречи с его любовницей, постоянное чувство собственной ничтожности, его горячие руки, которые могут как грубо смахнуть с дороги, так и отвесить пощечину за все, что он посчитает дерзостью. И поверх этого — мое собственное, Дашино, воспоминание о муже-тиране, о предательстве, о борьбе за право просто быть собой.
Нет.
Ни за что.
— Да я лучше навсегда останусь здесь, – вскидываю голову я, и в моем голосе звенит сталь, – чем вернусь в твою тюрьму!
Его пальцы, что до этого почти невесомо касались моей щеки, сжимаются, больно впиваясь в кожу. Янтарные глаза темнеют, превращаясь в два раскаленных угля.
— Ты пожалеешь об этих словах, – цедит он, и от его тона у меня по спине бегут мурашки. – Ты все равно будешь моей, Даллия. Я добьюсь своего. Вопрос лишь в том, вернешься ли ты в замок по собственной воле, или я притащу тебя туда как сломанную куклу. Выбирай.
Он ждет, что я испугаюсь, начну молить о пощаде. Но его угроза производит обратный эффект. Внутри меня закипает злой, веселый азарт.
— Мечтать не вредно, – я вызывающе улыбаюсь ему в лицо. – Я не кукла. И уж точно не твоя. А потому, я никуда с тобой не вернусь. Тем более, обратно.
Лицо Дориана искажается от ярости. Он замахивается, и я инстинктивно зажмуриваюсь, готовясь к удару. Но удара не следует. Вместо этого краем глаза я улавливаю какое-то движение сбоку.
Я резко открываю глаза и перевожу взгляд на заколоченное окно. В единственную щель между досками на меня смотрят два огромных, любопытных глаза.
Это старший брат Ларса, тот самый мальчишка, который вчера так горько плакал.
Что он тут забыл?!
Сердце ухает в пятки, но уже от страха за мальчика. Я знаю, на что способен Дориан в гневе. Если он сейчас заметит мальчишку… он может сделать с ним что угодно, просто чтобы выместить на нем свою злость. Просто потому, что может.
Я смотрю на ребенка, и весь мой гнев, вся моя дерзость сменяются отчаянной, безмолвной мольбой. Я широко распахиваю глаза, чуть качаю головой из стороны в сторону, пытаясь взглядом, мимикой, всей своей сущностью передать одно-единственное сообщение: «Беги! Уходи отсюда! Немедленно!»
Мальчишка, кажется, все понимает. Его глаза от ужаса становятся еще больше, он бросает испуганный взгляд на мощную спину Дориана, и его фигурка тут же исчезает из окна.
Я облегченно выдыхаю, и мое тело, до этого напряженное, как струна, на миг расслабляется. Дориан, прижимающий меня к стене, тут же чувствует эту перемену. Он не видел мальчика. Он не знает причины моего внезапного облегчения. А потому, он истолковывает это по-своему. И, как итог, он резко толкает меня.