Потому что загнанный дракон — самый опасный.
Гримвольд, кажется, наслаждается моментом. Он делает шаг в нашу сторону, его голос звучит спокойно и насмешливо.
— Так чья это земля, герцог? Та, на которой твоих профессиональных солдат взяли на прицел простые ополченцы?
Я вижу, как лицо Дориана искажается. Ошарашенное недоумение сменяется первобытной, слепой яростью.
Он отпускает мое запястье и выпрямляется во весь свой исполинский рост, и я чувствую, как исходящая от него волна силы заставляет воздух в хибаре загустеть, готовый взорваться.
— Чтобы уничтожить вас всех, мне хватит и меня одного! – рычит он, и в его янтарных глазах пляшут откровенно нечеловеческие огни.
— И что останется после тебя? Выжженная пустыня? – все так же спокойно парирует Гримвольд. – Тебя устроит такой исход, Рэйвенхарт?
— Меня устроит покорность! – взрывается Дориан. – А если эти дикари не способны ее проявить, то лучше пусть здесь будет выжженная пустыня, чем рассадник мятежников, не признающих моей власти! Мне плевать, если часть из них превратится в пепел! Остальные станут сговорчивее!
От его слов у меня стынет кровь.
Я понимаю, что он не шутит. Он действительно готов сжечь здесь все дотла, просто из-за уязвленной гордости.
Я смотрю на Гримвольда, на его спокойное, но напряженное лицо. Затем, перевожу взгляд на Дориана, в котором просыпается безжалостный монстр. И понимаю, что должна вмешаться.
— Не смей! — выкрикиваю я, делая шаг вперед, вставая перед Дорианом, – Если ты сделаешь это… если ты причинишь вред этим людям, я никогда, слышишь, никогда тебя не прощу!
Дориан переводит на меня свой пылающий взгляд, и на его губах появляется злая усмешка.
— Мне не нужно твое прощение, Даллия.
Его слова — как пощечина.
Я запоздало понимаю, что взывать к его чувствам, к его человечности — бесполезно. У него их нет. Значит, нужно бить по другому. По тому, что для него важнее всего. По его гордости. По его эго.
— Дело не в прощении, Дориан, – я смотрю ему прямо в глаза, и мой голос становится тихим и ледяным. – А в твоем личном наваждении. Причинишь им вред и больше не добьешься от меня ничего – ни слова, ни взгляда. Вместе с ними сгорит и твой шанс когда-либо получить ответ.
Он хмурится, не до конца понимая. Я продолжаю, вкладывая в каждое слово все свои чувства:
— Ты спрашивал кто я? Что я с тобой сделала? Так вот, если ты спалишь здесь все, то так никогда этого не узнаешь. Никогда не поймешь, почему не можешь выбросить меня из головы, не узнаешь кто я и что случилось с той Даллией, которую ты знал. И эта загадка будет мучить тебя до конца твоих дней. Ты будешь править выжженной землей, но останешься в одиночестве со своей одержимостью, на которую у тебя никогда не найдется ответа.
Я вижу, как его лицо меняется.
Ярость никуда не делась, но к ней примешалось что-то еще — сомнение, может, даже растерянность.
А я чувствую мимолетное ликование — я нашла его ахиллесову пяту. Он, дракон, не может смириться с тем, что в его сокровищнице есть шкатулка, которую он не в силах открыть. Он одержим мной, но не знает как ко мне подступиться, не говоря уже о том, что я скрываю.
— Так что, Дориан? – продолжаю я, чувствуя, как возвращаю себе контроль над ситуацией. – Что ты ответишь? А, самое главное, что ты решишь по поводу нашего уговора? Год моей жизни здесь в обмен на развод. Заберешь слово герцога, прослыв не только тираном, но и жалким трусом, который боится проиграть женщине в честном споре?
Глава 20
Мои слова, брошенные с отчаянием и вызовом, повисают в наступившей тишине.
Дориан молчит.
Он просто смотрит на меня, и этот взгляд, долгий, тяжелый, полный холодной ярости, неумолимо давит.
Я чувствую себя насекомым под микроскопом.
Он не просто смотрит — он изучает, препарирует, ищет мои слабые места.
А я стою, выпрямив спину, хотя внутри у меня все сжимается от дурного предчувствия.
Наконец, Дориан говорит.
Голос его спокоен, но в этом спокойствии звенит сталь.
— Хорошо. Я не буду нарушать наш уговор. Он остается в силе.
Я с трудом сдерживаю вздох облегчения. Неужели?..
— У тебя будет твой год, чтобы доказать свою самостоятельность, — продолжает он, и я чувствую в его словах подвох. — Но, раз уж у тебя здесь, как я погляжу, появились… защитники, — он бросает быстрый, полный яда взгляд на Гримвольда, — то условия нашего спора становятся слишком… нечестными. А я люблю честную игру.