Но даже если выпил, то это не дает ему права лезть в жизнь сына. Он уже давно абстрагировался от нее. Дисквалифицировался. Самоустранился. Так что нечего сейчас делать вид, что ему что-то важно.
— Спасибо за ужин, — Женя быстро запихал остатки еды в рот, встал, быстро сполоснул тарелку с ложкой и направился в свою комнату.
— Геша, — позвал отец.
А вот это уже не просто вмешательство. Это вторжение. Грубое и жестокое. Будто вскрывают грудную клетку и грязной ядовитой рукой перебирают внутренности, чтобы добраться до сердца. А оно предательски сжимается, но не от страха, а от того, что услышало давно забытое и дорогое имя.
— Если захочешь поговорить, я здесь.
Стиснув зубы, точно зажав в руках гашетку автомата, Женя разворачивается к отцу и расстреливает его молчаливым взглядом. Безжалостно и хладнокровно. Всеми силами пытается отмыться от их связи и родства. Но оно цепью обвязывает обоих Ключевских. И тащит на дно.
— С чего вдруг? У меня все хорошо. С оценками в порядке. В школе меня хвалят. Не пью. Не курю. Не колюсь. Друзья приличные.
Вернее, их толком нет, если не считать Санька. Но когда это тебя волновало?
Отец будто в бронежилете, а то и вовсе за пуленепробиваемой дверью бункера стоит и смотрит на сына сквозь узкое окошечко. Ему ни по чем жалящие слова-пули. Они разбиваются о его ничего не выражающее лицо.
— Хорошо. Это хорошо, что у тебя… хорошо. Но если решишь, захочешь… в общем сам все скажешь, когда время придет.
Время уже давно ушло. Остановилось. Замерло в прошлом.
Но Женя послушно кивнул. Иногда роль «хорошего и правильного мальчика» можно отыграть и при отце. Развернулся и ушел в свою комнату. Стянув толстовку и джинсы, он натянул домашние спортивные штаны с майкой, упал на разложенный диван лицом в подушку и громко выдохнул. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы сдержаться. Интересно, может у него даже зубы стерлись, пока стоял там.
Повернув голову в сторону, Женя увидел свое отражение в зеркальной дверце шкафа и обнажил зубы, но видимых изменений не заметил, перевернулся на спину и медленно обвел глазами свою комнату. Шкаф, стеллаж с дисками и старый телевизор, стол с ноутбуком, книжный шкаф, стена, увешанная грамотами (это была мамина идея) и мягкий диван. Рядом с ним несколько полок с глиняными фигурками. К лепке его пристрастила тоже мама. Сама увлеклась и сына подсадила. Правда вскоре переключилась на бисероплетение, а Женя так и остался верен глине. Из нее можно слепить все, что угодно. Главное — настрой. Вот птичка, сидящая на ветке. Самая первая фигурка. Ключевский слепил ее летом, тогда родители впервые привезли его в сельскую местность, не заставленную многоэтажками и не запыленную выхлопными газами. Рядом милая девочка с бантиками. За ней соседский пес Феня. Потом роза, фигурки воина и девушки в длинном плаще желтого цвета, которая стоит на одной ноге будто фламинго, а вторую поджимает под себя. Женя осторожно обхватил эту фигурку за талию и поднес к глазам. Пропорции хорошо соблюдены, даже мельчайшие детали и складочки проработаны. Трудней всего было с кудряшками, но наловчившись, даже они стали быстро получаться.
Тут завибрировал брошенный на диван телефон. Женя отставил фигурку на стол и посмотрел на экран.
— Дарова, Профессор. Ну как ты там? Батя лютует? — бодро вопросил Санек в трубку.
— Привет, Санек. Нет. Чудит.
— В смысле? Выпивает что ль? Так ты пригоняй ко мне. Я классный фильмец нашел. Купим поп-корна и…
— Нет. Не пьет. О делах моих расспрашивал. Поговорить предлагал.
— О как… — выдохнул Санек и замолчал. — А ты че?
— Ничего.
— А может стоило правду сказать? Вы уже сколько нормально-то не разговаривали? Год?
— Три. И это ничего не изменит. Хоть уговорись — ничего назад не вернется.
— Зато вам обоим легче бы стало. И тебе, и ему.
— Думаешь, я не пытался Санек? Тыщу раз! Это ничего не дало. Он первый закрылся от меня. Бросил. Вот пусть и сидит там. А я выучусь и свалю отсюда. Достало.
— Батя же твой, Проф. Единственный, кто остался.
— Я у него тоже единственный сын. Только его это почему-то не заботило раньше. Забил на меня болт и упивался собственным горем. А теперь здрасьте, очухался. Только поздно болтать. Раньше надо было. А он молчал. Вот и домолчался.
Санек сейчас тоже молчал. Женя почти наяву видел, как его друг озадаченно чешет затылок, не зная, что сказать. Поэтому тяжело вздохнул, переводя дух, и, наверное, более сухо, чем следовало, произнес: