— Пятый.
— А еще была идея ходить по домам и собирать металлолом, красть за городом яблоки и продавать их и…
— Так друг? — нетерпеливо перебил Ключевский.
— Глупые вопросы задаешь, Проф, — ухмыльнулся Санек. — Говори, что придумал.
Идея, точнее цель, была проста — найти Лену и прийти к ней.
— Со вторым пунктом могут возникнуть сложности — мне не пронести в больницу инструменты, чтоб приделать колеса к этой бандуре, — скептически отозвался друг, хлопая рукой по прутьям койки.
— Сначала найди.
— А может позвонить? У нее же есть друзья, родители.
— Отец восстановил симку — номер тот же, но номера не сохранились, — с досадой отозвался Женя, просматривая список контактов.
— Так ты ее номер еще не выучил?
— Это ты, Санек, досье на Натку собрал.
— Учись, салага. Потом спасибо еще скажешь. Вот попадет она в больницу в следующий раз…
— Не каркай.
— Все-все, — лучший друг примирительно показал ладони. — Но ты учти. На будущее так сказать. И это, Жень…
Ключевский оторвал взгляд от экрана, который гипнотизировал в попытке вспомнить нужный набор цифр.
— Поспи хоть немного, а? Не будешь же ты всю жизнь на снотворном?
— Отец просил передать? — ощетинился Женя.
— Он тоже переживает, — уклончиво отозвался друг.
— Ладно.
— Точно?
— Да-да. Иди уже.
Санек неуверенно улыбнулся, пожал левую руку, в которой Ключевский продолжал крепко сжимать телефон, и ушел, отчего-то будучи уверенным, что друг не сможет уснуть.
Он был прав. Только Женя теперь не блуждал в беспамятстве из-за боли и лекарств. Сквозь глухой едкий туман он цеплялся за конкретный образ и шел к нему. Внешность, повадки, характер, рыжие кудряшки, чуть вздернутый нос, широкий лоб и прищуренные в улыбке глаза. Излюбленное «чего» и «будь». Чрезмерное чувство справедливости, вечная готовность дать отпор и даже влезть в драку. Образ вышел настолько четким, что захотелось протянуть к нему руки и обнять. Провести ладонями по непослушным кудряшкам, прикоснуться губами к щеке, крепче сжать в объятиях и не отпускать. Теперь уже никогда не отпускать.
***
— Дела идут лучше, чем мы думали, — отозвался лечащий врач, осматривая результаты анализов. — После выходных можно будет выписываться.
— Угу, — мрачно отозвалась я.
Больница мне по-прежнему не нравилась, но уж лучше сидеть в этой клетке, оторванной и уединенной, в особом статусе больной и неприкосновенной, чем выйти в мир и понять всю свою ограниченность. Никакой свободы передвижения, никакого наслаждения жизнью, а еще и экзамены сдавать с чужими людьми, в чужой школе и никакого выпускного. Хотя какой выпускной с такой ногой — этот гипс любой наряд изуродует.
— Не расстраивайся, шрама не останется, — неправильно истолковал мое недовольное лицо доктор.
Я взглянула на него, как на дурака. Думает, девочек волнует только это?
— Федя, проверишь показатели, — выдал задание доктор и сказал мне на прощание: — Поправляйся поскорее.
— Хочет побыстрее меня отсюда выпнуть? — буркнула я, когда врач скрылся за дверью.
— Скорее, чтобы тебе стало легче, — меланхолично заметил аспирант, выкладывая на тумбочку рядом с койкой лекарства.
— Мне уже легче. Может выписывать прямо сейчас.
Откровенно грубить не хотелось, но настроение с утра было таким паршивым, что не осталось никаких сил изображать из себя примерную девочку, которой, кстати, никогда не была.
— Нет, так нельзя.
— А как можно? Можно дружить, влюбить в себя, а потом бросить, сказав, что все это было частью уговора? А еще можно упасть с лестницы и не отвечать на сообщения.
— Кажется, у кого-то тяжелый период в жизни. Но извини, я педиатр, а не психолог.
— Разве каждый врач не должен быть немножечко психологом?
— А ты станешь меня слушать? — искоса глянул на меня аспирант Федя и неожиданно начал рассуждать просто, четко и по-взрослому цинично: — У тебя явно есть свой взгляд на эту жизнь и на эту ситуацию. И ни одно мое слово не переубедит тебя. Так зачем тратить время? Даже если я приведу тысячу фактов, ты продолжишь верить в свои иллюзии.
Слышать это было неприятно. Ведь все, что со мной происходило было по-настоящему. И мои чувства искренние. Так почему он называет их иллюзией?
— Вот видишь, тебе уже не нравится то, что я говорю, — Федя с пониманием улыбнулся. — Значит, я был прав.
Аспирант еще раз повторил указания врача по поводу лекарств и ушел. А я показала его спине язык и мысленно поддержала Игоря: друг был прав — этот мужчина противный. О чем Мыша может общаться с этим занудой и напыщенным индюком?
Вдруг дверь палаты открылась. Я даже вздрогнула, переживая, что Федя каким-то чудом увидел, как я показываю его спине язык, но это был не аспирант. Точнее не Федя. Молодой парень в медицинском халате с маской на лице вкатил в палату кого-то на инвалидном кресле, оставил пациента рядом с моей койкой, шепнул что-то вроде «У вас полчаса», подмигнул (мне?) и ушел. Не понимая весь сюр происходящего, я переводила взгляд то на выскочившего за дверь аспиранта, то на парня в инвалидном кресле, пока тот не вытащил из-под пледа руки и не снял маску.