И пусть задуманного сделать не удалось, разочарования или досады не было. Скорее чувство эйфории и безудержного веселья. Словно по венам текла не кровь, а концентрированный энергетик вперемежку с электрическими разрядами, и сердце давало самый громкий и дикий бит, который только можно вообразить.
Выйдя на своей остановке, Женя бодро дошел до дома, поднялся на свой этаж, открыл дверь, разделся и направился в свою комнату. Только дойти не успел, так и встал на полпути, увидев в гостиной Аннушку. При его появлении директриса поднялась, а из кухни выглянул отец с двумя кружками кофе.
— Решили наябедничать? — зло спросил Женя, нахмурившись. Его словно вернули с небес на землю, причем посадка вышла невероятно жесткой. И не было ни сил, ни желания изображать из себя послушного и правильного мальчика. — Зачем было приходить? Могли просто отца в школу вызвать. Что за привилегии?
— Женя, что с тобой? — изумился Ключевский старший, ставя кружки с кофе на журнальный столик.
Вот незадача, парень и сам хотел бы понять, почему так разозлился при виде Анны Николаевны. Неужели из-за того, что не смог поцеловать Лену? Или из-за воспоминаний о том, что кому-то это удалось? И этот кто-то сегодня разбил Ключевскому скулу и губу.
«Точно бил, зараза. Явно не впервой ему», — досадливо подумал Женя, подавляя порыв дотронуться до все еще саднившей губы.
Концентрируясь на собственном состоянии, парень пропустил странные переглядки Аннушки и отца, после чего Ключевский старший кашлянул и попросил:
— Женя, присядь, пожалуйста, нам нужно с тобой поговорить.
— Предпочитаю заслушать свой приговор стоя.
Ну вот, снова эти странные взгляды. Что они значат?
— Хорошо, — вздохнул отец, словно набирался смелости перед прыжком в воду. — Женя, ты уже взрослый…
Ну вот… Родители и иже с ними всегда так говорят, когда пытаются скрыть какие-то свои неудачи и переложить ответственность на детей, мол, сынок, я не справился, но ты взрослый, ты должен меня понять.
— …и я надеюсь, что сможешь выслушать меня до конца. Кхм. Я понимаю, что прошло совсем немного времени, с тех пор как мама умерла. И нам с тобой было очень тяжело.
«Вернее каждому по отдельности», — хотел поправить Женя, но смолчал. Пусть говорит. Он же решил выслушать.
— Все это время мне помогал один человек, который стал для меня… очень важным. Анна. Она была рядом, поддерживала, спасала и я не заметил, как полюбил ее. Я не прошу тебя любить ее тоже, не прошу меня понять, но надеюсь, что ты сможешь принять мой выбор и дать нам шанс стать семьей.
Отец все-таки прыгнул в воду и окатил ледяной волной.
Онемение исчезало постепенно. Почему-то сначала Женя начал чувствовать правую ногу, затем сжал пальцы в кулаки и с трудом смог вернуть контроль над дыханием. Перед глазами стоял необъяснимый туман, но даже сквозь него парень смог перевести взгляд на Аннушку, директрису, Анну Николаевну — как ее теперь называть? А она смотрела в ответ. И Женя не мог… нет, не хотел понимать, что означает ее взгляд. Он вообще не хотел понимать и принимать происходящего.
— Женя, я понимаю, все это очень неожиданно… И мне жаль, что это произошло так, но оно произошло. И не рассказать тебе было нельзя.
Рассказать? О не-ет, рассказывают сказки перед сном, когда ты лежишь в уютной кроватке под теплым одеялом, обнимаешь любимую плюшевую игрушку и слушаешь мамин голос. А то, что произошло сейчас было приговором. Высшей мерой наказания. И за что? За драку? За то, что он, Женя, остался без мамы? Или за то, что родился у такого отца?
— Женя! Ты куда? — воскликнул отец.
Парень остановился в коридоре и бросил, не оборачиваясь:
— Что тебе еще надо? Я выполнил твою просьбу, отец, дослушал до конца. Или ты ждешь от меня благословения?
— Женя…
Все.
Это невозможно слушать.
И снова бег.
И снова кровь стремительным потоком течет по венам, будто может не успеть насытить мчащийся куда-то организм. А ему нужно было двигаться, нужно было нестись, чтобы свистящий в ушах ветер заглушал звук имени, чтобы сводимые болью легкие не пропускали наружу крик, чтобы бешено колотящееся сердце забивало поглубже желание кого-то ударить или что-то сломать.
Если вы когда-нибудь хоть раз говорили слово «невыносимо» по-настоящему, не в шутку, не ради пафоса или в угоду эпичности рассказа, то поймете, что эти десять букв не описывают и сотой доли того истинного чувства, которое способен испытывать человек.