Если смерть — следствие греховности человека, то почему праведники умирают быстрее грешников?
иеромонах Иов (Гумеров)
Христианство является религией спасения. Поэтому вопрос о смерти неотделим от главного вопроса каждого человека — достижения вечного блаженства в Царстве Небесном. Слово Божие говорит о жизни на земле как о благе, поэтому долголетие понимается как Божий дар. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое, любил Господа Бога твоего, слушал глас Его и прилеплялся к Нему; ибо в этом жизнь твоя и долгота дней твоих, чтобы пребывать тебе на земле (Втор.30:19–20). Однако в Библии продолжительность жизни оценивается как относительное благо. Ценна жизнь только тогда, когда человек исполняет определенное Богом свое предназначение на земле. Когда он, следуя воли Божией и исполняя Его заповеди, обратил земную жизнь в благодатный спасительный труд и приготовляет себя постепенно к переходу к вечной блаженной жизни. И если он духовно созрел для Царства Небесного, то не только не смотрит на продолжительность своей жизни как на что-то желанное, а напротив хочет соединиться с Господом, ибо, живя в теле, мы подобны странникам на чужбине. Дом наш, Отечество наше не на земле, а на Небе — там, где Господь. Св. апостол Павел пишет к коринфянам: водворяясь в теле, мы устранены от Господа, — ибо мы ходим верою, а не видением, — то мы благодушествуем и желаем лучше выйти из тела и водвориться у Господа. И потому ревностно стараемся, водворяясь ли, выходя ли, быть Ему угодными; ибо всем нам должно явиться пред судилище Христово, чтобы каждому получить [соответственно тому], что он делал, живя в теле, доброе или худое (2Кор.5:6-10).
Люди, живущие земными интересами иногда соблазняются смертью праведника, не понимая, что кончина его является для него благом. Праведник умирает, и никто не принимает этого к сердцу; и мужи благочестивые восхищаются [от земли], и никто не помыслит, что праведник восхищается от зла. Он отходит к миру (Ис.57:1–2).
В «Исповеди» блаженный Августин рассказывает о последней беседе со своей с матерью Моникой: «Уже навис день исхода ее из этой жизни; этот день знал Ты, мы о нем не ведали. Случилось — думаю, тайной Твоей заботой, — что мы с ней остались вдвоем; опершись на подоконник, смотрели мы из окна на внутренний садик того дома, где жили в Остии. Усталые от долгого путешествия, наконец, в одиночестве, набирались мы сил для плавания. Мы сладостно беседовали вдвоем <…> когда мы беседовали, ничтожен за этой беседой показался нам этот мир со всеми его наслаждениями, и мать оказала мне: «Сын! что до меня, то в этой жизни мне уже все не в сладость. Я не знаю, что мне здесь еще делать и зачем здесь быть; с мирскими надеждами у меня здесь покончено. Было только одно, почему я хотела еще задержаться в этой жизни: раньше, чем умереть, увидеть тебя православным христианином. Господь одарил меня полнее: дал увидеть тебя Его рабом, презревшим земное счастье. Что мне здесь делать?» Не помню, что я ей ответил, но не прошло и пяти дней или немногим больше, как она слегла в лихорадке. Во время болезни она в какой-то день впала в обморочное состояние и потеряла на короткое время сознание. Мы прибежали, но она скоро пришла в себя, увидела меня и брата, стоявших тут же, и сказала, словно ища что-то: «где я была?» Затем, видя нашу глубокую скорбь, сказала: «Здесь похороните вы мать вашу» <…> а затем обратилась к обоим: «положите это тело, где придется; не беспокойтесь о нем; прошу об одном: поминайте меня у алтаря Господня, где бы вы ни оказались». Выразив эту мысль, какими она смогла словами, она умолкла, страдая от усиливавшейся болезни. Я же, думая о дарах Твоих, Боже Невидимый, которые Ты вкладываешь в сердца верных Твоих, — они дают дивную жатву — радовался и благодарил Тебя: я ведь знал и помнил, как она волновалась и беспокоилась о своем погребении, все предусмотрела и приготовила место рядом с могилой мужа. Так как они жили очень согласно, то она хотела (человеческой душе трудно отрешиться от земного) еще добавки к такому счастью: пусть бы люди вспоминали: «вот как ей довелось: вернулась из заморского путешествия и теперь прах обоих супругов прикрыт одним прахом». Я не знал, когда по совершенной благости Твоей стало исчезать в ее сердце это пустое желание. Я радовался и удивлялся, видя такою свою мать, хотя, правда, и в той нашей беседе у окошка, когда она сказала: «Что мне здесь делать?», не видно было, чтобы она желала умереть на родине. После уже я услышал, что, когда мы были в Остии, она однажды доверчиво, как мать, разговорилась с моими друзьями о презрении к этой жизни и о благе смерти. Меня при этой беседе не было, они же пришли в изумление перед мужеством женщины (Ты ей дал его) и спросили, неужели ей не страшно оставить свое тело так далеко от родного города. «Ничто не далеко от Бога, — ответила она, — и нечего бояться, что при конце мира Он не вспомнит, где меня воскресить». Итак, на девятый день болезни своей, на пятьдесят шестом году жизни своей и на тридцать третьем моей, эта верующая и благочестивая душа разрешилась от тела». Этот трогательный рассказ выразительней любых отвлеченных рассуждений. Немало людей прожили больше Моники, но было ли это благом для тех, кто не трудился над своим спасением?