Пустота.
Её уже не было. Совсем. Как будто её и не было. Я не видела, как она исчезла — не растворилась, не ушла, просто в один миг её не стало.
«Нет!» — это слово ударило изнутри, и я бросилась вперёд, к тому месту у стены, где ещё секунду назад видела её лицо.
«Мама? Где ты?» — я заглядывала за каждый выступ кирпичной кладки, в каждую тень, вцеплялась взглядом в окна корпуса, ища движение, силуэт, намёк. Ничего. Только холодный ветер и шелест травы под ногами.
Разум начал сходить с ума, отказываясь принимать происходящее. Это был сон, галлюцинация, нервный срыв после смен и стресса. Призраков не бывает! Их не бывает!
Паника, холодная и липкая, подползла к горлу, сжимая его. Я закрыла лицо руками, пытаясь загнать дыхание в лёгкие, отчаяние накрывало с головой.
И вдруг... я замерла.
Я вдыхала воздух полной грудью, и он был другим. Среди запахов сырости, ржавчины и пыли висел ещё один. Слабый, едва уловимый, но абсолютно, до слёз знакомый.
Духи.
Тот самый аромат — нежные розы, смешанные с горьковатой свежестью апельсиновой цедры. Её парфюм. Её единственный и неповторимый запах, который я помнила с детства, который встречал меня дома после школы, который оставался на подушке после её ухода.
Призраки не пахнут. Видения не оставляют после себя запаха роз и апельсина.
Паника отступила, сменившись леденящей, оглушительной ясностью. Это было не видение. Это было предупреждение. Или знак. Настоящее, осязаемое.
Я медленно опустилась на корточки, проводя ладонью по земле в том месте, где она стояла, словно пытаясь ощутить тепло её ног или найти... что? Отпечаток? Подсказку?
Воздух всё ещё хранил её аромат. Он был самым реальным доказательством во всём этом безумии.
«Ты здесь», — прошептала я, поднимаясь. Голос больше не дрожал. «Ты была здесь по-настоящему. Что ты пытаешься мне сказать?»
Я обернулась и посмотрела на чёрные окна корпуса №3. Теперь они смотрели на меня уже не просто мрачно, а знающе. Ответы были там. Я это чувствовала каждой клеткой. И мама... мама пыталась либо указать на это, либо остановить.
Я поднялась с корточек, отряхнула ладони о колени. Внутри всё застыло — ни паники, ни страха, только холодная, стальная решимость. Запах её духов всё ещё витал в воздухе, обвивая меня невидимой нитью, связывая с тем, что было здесь секунду назад. Это был не призрак. Это было послание.
И я собиралась его расшифровать.
Твёрдым шагом, не оборачиваясь на свою машину, на главный корпус, на весь этот безумный мир, я направилась к третьему корпусу. Он стоял, тёмный и безмолвный, но теперь его молчание казалось не пустым, а знающим. Он не просто притягивал — он ждал.
Подходя ближе, я в который раз отметила странную архитектуру. Да, в основе своей — типичная советская коробка, но в деталях сквозило что-то чужеродное. Слишком массивный, грубый камень в основании, странные арки над заколоченными окнами, словно позаимствованные из другой эпохи. Это здание не просто построили в советское время. Оно словно вобрало в себя несколько слоёв истории, и самый древний, самый тёмный из них проступал сквозь штукатурку и побелку.
Дверь была огромной, почерневшей от времени и влаги. На ней висел ржавый амбарный замок, но петли выглядели новыми, будто дверью кто-то пользовался. Я потянула за железную скобу — тяжёлая полотно даже не дрогнуло.
И тут мои пальцы наткнулись на что-то на поверхности дерева. Я присмотрелась. Почти стёршийся от времени знак, выжженный или вырезанный вглубь.
Сердце заколотилось чаще. Это была не случайность. Это был ключ.
Я обошла здание, отыскивая то самое разбитое окно, которое заметила в прошлый раз. Оно было здесь, прикрытое изнутри куском фанеры, но один угол отходил. Достаточно, чтобы просунуть руку и отодвинуть заслон.
Внутри пахло пылью, старостью и тем же сладковатым запахом стоячей воды, что и у озера. Я замерла, вслушиваясь в тишину. Она была иной, чем снаружи — густой, плотной, наполненной едва уловимым гулом, будто здание дышало.
И я залезла внутрь. Пол под ногами проскрипел. Луч света из окна выхватывал из мрака кучу сломанной мебели, покрытую толстым слоем пыли.
А потом до меня донесётся звук. Не скрип и не гул.
Тихий, едва слышный плач.
Он шёл откуда-то из глубины коридора, то затихая, то нарастая. Детский плач.
В горле пересохло. Это ловушка. Я знала, что это ловушка. Но ноги сами понесли меня на звук, вглубь тёмного коридора, навстречу той самой чёртовщине, что творилась в этом месте.