Потом она уходила еще много раз, и всякий раз отец приводил ее обратно. Но в этот раз все было иначе. Мама извинялась перед отцом, бесконечно повторяла: «Прости». Он ждал, что я начну уговаривать ее вернуться, но я молчала. Воспоминание о затхлом подвале слишком ярко отпечаталось в памяти. Да и у меня в семье были собственные скелеты в шкафу.
Муж звонил из Англии каждую среду. Монотонно, как по инструкции, спрашивал о дочери и обо мне. Перед тем как закончить разговор, всегда спрашивал: «Ну, так в принципе все нормально?» Я не отвечала, и он молча клал трубку. Чего он ждал? Чтобы я просила прощения? Сказала, что сожалею? Что раскаиваюсь и хочу вернуть все назад?
Перед его отъездом я призналась в измене. Вернее, из-за моего признания он и уехал. Трехмесячный роман как раз подошел к концу, и я в подробностях рассказала ему всю правду. С каждым словом его лицо бледнело, и в конце он холодно спросил:
– Ты сама-то чего хочешь?
– Чтобы никто не пострадал, – ответила я.
Не дав мне договорить, он замахнулся – но, вместо того, чтобы ударить меня, сорвал со стены часы и раму. Стрелки, лежащие на сломанной пружине, продолжили тикать, будто время из последних сил пыталось идти вперед несмотря ни на что.
А затем началось долгое и выматывающее молчание. Но ни он, ни я не говорили о разводе. Мы смотрели друг на друга как на собственное отражение. К тому же десять лет брака, общий ребенок, в чертах которого каждый видел другого. Расстаться – словно ампутировать часть тела. Даже если ее и поразила гангрена, то отказываться от нее нелегко. Может, мы просто ждали, пока эта часть отомрет сама.
Через месяц пришел ответ от миссис Филипс. Точнее, ответ помогла написать ее племянница Эмили. Оказалось, что старушка уже несколько лет борется с мышечной дистрофией, почти не передвигается, но сохраняет ясность ума.
«Время, проведенное с той умной и бойкой девочкой, осталось для меня теплым воспоминанием. Пусть ей не хватало таланта, чтобы стать профессиональной пианисткой, но она умела не сдаваться и была очень энергичной. В моем мрачном унылом доме, благодаря этой девочке, появилась капля жизни. Иногда я тоскую по Корее. Если бы я могла, вернулась бы туда и встретилась с ней. Наверняка она стала прекрасной женщиной. Мы, как тогда, насладились бы счастливыми моментами, укрывшись от печалей музыкой».
К письму прилагалась фотография миссис Филипс в больнице. Полная немолодая женщина в халате смотрела в камеру пронзительными голубыми глазами – настолько живыми, что в ее болезнь верилось с трудом. Глядя в глаза этой пожилой женщины, я вдруг подумала о маме. Странная ассоциация.
Глава 3
VOGUE
Первым пристанищем Юми в Сеуле стал гостевой дом неподалеку от университета, где она снимала скромную комнату с пансионом. Так она хотела избежать лишних хлопот с еще одним переездом перед поступлением в вуз. Еле оторвав от себя рыдающую мать, она вместе с отцом села в машину. За всю дорогу он не проронил ни слова. Он вообще с тех пор, как дочь оказалась в центре скандала, словно потерял дар речи. Оставив чемоданы и оформив перевод в местную школу, он сразу уехал домой. В тот вечер Юми ужинала одна.
На новенькую, сменившую школу незадолго до выпускных экзаменов, никто не обращал внимания. Даже в журнале посещаемости ее имя появилось лишь спустя месяц. Одноклассники лишь украдкой косились на нее – так Юми впервые познала вкус одиночества. Единственной отдушиной стали прогулки среди пестрых витрин университетского квартала. Манекены в модной одежде, висящие на стене сумки, изящные туфли на прилавках, сверкающая бижутерия. В ушах – наушники, в руках – горячая булочка из магазина на углу – она могла часами бродить между магазинами, пока ноги не начинали болеть.
В гостевом доме было больше двадцати комнат. Ли Юми жила в семнадцатой. По соседству, в шестнадцатой, проживала офисная служащая, а в восемнадцатой – студентка женского университета С. Та частенько тайком приводила к себе молодого человека, после чего до утра из ее комнаты доносились странные звуки. Когда этот шум слышала женщина из шестнадцатой комнаты, она начинала барабанить в стену ни в чем не повинной Юми. К весне все трое переболели гриппом. Хотя они никогда не видели друг друга в лицо, Юми писала в дневнике, что они все так сроднились, что у них наверняка, даже менструальные циклы синхронизировались.