– Что за шкатулка?
– Похожа на дамский несессер, довольно старая, по-научному называется «туалетный ларец». Полагаю, это приданое ее матери.
– Главное, что не ее собственное приданое.
– Я также ходила к ней домой. Кинотеатр закрыт, ее приемный отец запутался в долгах, занимаясь спекуляциями, и, вероятно, скрывается где-то от кредиторов.
– Приемный?
– Цэнь Шусюань – приемная дочь Цэней. Я узнала, что она дочь подруги покойной госпожи Цэнь. Похоже, она не говорила вам об этом.
– Нет. – Голос Гэ Линъи слегка дрожал, но скорее не от удивления, а от злости на подругу. – И что, она скрывается где-то вместе с отцом?
– Вряд ли они вместе. Отец тоже не знает, где она находится, и в воскресенье вечером он звонил в школу и искал дочь. Но у меня есть предположение, довольно смелое, если позволите.
– Говорите.
– Отец остался без гроша за душой, кинотеатр заложен банку, он по уши в долгах. Но все-таки кое-что дорогое у него есть…
– Имеете в виду Цэнь Шусюань?
– Если продать ее в наложницы какому-нибудь богачу, можно получить выкуп тысячу восемьсот юаней. Такова рыночная цена, как я сегодня выяснила.
– То есть Цэнь Шусюань забрала тот ларец со своим приданым?
– Сомневаюсь, все-таки ее хотят продать, какое уж тут приданое. Скорее всего, она против такой «сделки» и решила сбежать, с собой у нее не было денег, вот она и вернулась в школу за своей шкатулкой. По словам ее соседки, внутри, вероятно, лежат драгоценности.
– Логичное предположение, жаль, что есть одно слабое место.
– Какое же?
– Она не пришла ко мне, – сказала Гэ Линъи с некоторой обидой в голосе. – Если у нее возникли трудности, особенно финансовые, ей нужно было только прийти ко мне, и все.
– Наверное, она об этом не подумала, – попыталась я ее успокоить. – Все-таки вы с ней одного возраста, она ничего не может сделать и решила, что вы тоже бессильны.
– Госпожа Лю, найдите ее как можно скорее.
– Делаю все возможное. Кстати, не упоминала ли она при вас имя «Ачжу»?
– Нет. Это мужчина или женщина?
– Подмастерье в кинотеатре, как я слышала. Вы с Цэнь Шусюань ходили в кинотеатр ее отца?
– «Золотой феникс»? Нет. Вместе мы всегда ходили в «Сияние радуги».
В конце разговора я задала последний вопрос. Конечно, к поискам барышни Цэнь он никакого значения не имеет. Но если учитывать, что мне придется звонить в поместье Гэ и потом, лучше было бы все прояснить.
– Когда я позвонила, трубку взяла ваша мать?
– Да, а кто же еще? – с раздражением сказала Гэ Линъи. – Не знаю, что с ней сегодня такое, весь день сторожит телефон. Предполагаю, ждет звонка очередного возлюбленного.
– Не примет ли дело скверный оборот, если мы продолжим общаться по телефону?
– Какая разница? Все равно если она и будет недовольна, то недовольна этой Ли Шуньянь. К тому же я прекрасно знаю, какая у нее плохая память, такое сложное имя она, пожалуй, вообще не запомнит.
– А Цэнь Шусюань она знает?
– Я приглашала Шусюань к нам, видеть-то она ее видела, а вот запомнила ли, я не знаю.
Положив трубку, я вынула из сумки их совместную фотокарточку. Облик Цэнь Шусюань на снимке полностью соответствовал тому, как ее описывали окружающие. Сегодня я никому не показывала ее фотографию, да и необходимости в этом не было, ведь я разговаривала с теми, кто с ней знаком. Но на всякий случай я положила снимок обратно в сумку и туда же убрала свой револьвер.
7
На следующий день рано утром, когда я вышла из дома, упали первые капли дождя, и противный ивовый пух, вобрав в себя слишком много влаги, бессильно лежал на земле. Я не взяла зонт, но надела хлопковую шляпу с широкими полями. Под то прекращающимся, то снова начинающим моросить дождем за двадцать минут я пешком дошла до старого города.
Самое нелюбимое у моих коллег по ремеслу место в городе.
Хотя городские стены давно демонтировали, старый город по-прежнему выглядел словно неприступная крепость. Здесь моментально опознавали незнакомца, который тут же становился объектом подозрений и холодного равнодушия. Даже мои кожаные туфли, цокающие по выбоинам в брусчатой мостовой, казались здесь чужими. На улицах в дождь почти не было пешеходов. Стоило мне подойти поближе, все сразу спешили отойти и разговаривали, понизив голос, чтобы не привлекать к себе внимания. Немало труда мне стоило узнать точный адрес рисовой лавки Цзоу.
Магазинчик был небольшой, внутри ни души. У стены были свалены ветхие деревянные настилы, в углу громоздились доверху наполненные мешки с рисом. Напротив входа в центре зала стояли два деревянных ящика с очищенным и бурым рисом, внутри каждого – по лопатке. За прилавком со скучающим видом сидела женщина, на вид лет тридцати, и ловко перебирала костяшки на счетах, хотя не похоже было, что она считает.