Увидев меня, мадам Чэн встала и легонько кивнула мне, а потом строго сказала, обращаясь к девочке с мокрым лицом:
– Ко мне пришли, считай, что сегодня тебе повезло. Иди к себе и двадцать раз перепиши школьные правила. Если еще раз увижу, что ты напудрила лицо, – простым умыванием дело не закончится.
Дрожа всем телом, девочка несколько раз кивнула и попятилась к выходу, сделала реверанс и, открыв дверь, бросилась бежать.
Мне стало любопытно:
– А если она еще раз совершит тот же проступок, как вы ее накажете?
– Да что тут остается, только заставить ее умыться на глазах у всей школы. – Она, казалось, хотела пошутить, но на ее лице не дрогнула ни одна морщинка, и мне стало не по себе. – В школе Святой Терезы мы не приемлем телесных наказаний.
Мадам Чэн, вероятно, говорила правду. Все-таки, по ее мнению, схватить ученицу за волосы и опустить накрашенное лицо в таз с водой вовсе не считается телесным наказанием, да и в полиции, случись подобное с подозреваемым, никто бы не назвал это допросом с пристрастием.
Она поднялась, чтобы переставить стоящий на письменном столе таз с водой на пол, снова села и указала мне на стул у стены.
– Вы пришли специально, чтобы спросить меня об этом, госпожа Лю?
– Ну что вы, я же не уполномоченный от министерства образования, – сказала я. – Меня попросили найти одну из учениц вашей школы.
– Одну из учениц, говорите. Не Цэнь Шусюань ли из третьей группы четвертого года обучения?
Я кивнула. Похоже, в школе тоже знают о ее исчезновении.
– Ее отец поручил вам ее отыскать?
Ни подтверждая, ни отрицая, я ждала, что она скажет дальше.
– Цэнь Шусюань живет в общежитии, – сказал мадам Чэн. – Пару недель назад отец забрал ее, сказал, что дома что-то случилось, и предупредил, что она пропустит несколько дней занятий. Но о том, что она выселится из общежития или совсем уйдет из школы, речи не шло. Потом вечером в воскресенье отец неожиданно позвонил в школу и спросил, у себя ли в комнате она.
– И она была там?
– Разумеется нет.
– Кто взял трубку, когда он позвонил?
– Привратник, потом передал трубку коменданту общежития.
– А мне, напротив, сообщили, что в прошлое воскресенье вечером Цэнь Шусюань приходила в школу.
– Об этом мне неизвестно. Если она возвращалась в общежитие, комендант должна знать наверняка. Но ни о чем подобном мне не сообщали.
– Возможно, это не точно, я как раз хотела поговорить с ее соседкой по комнате и уточнить.
– Соседку Цэнь Шусюань зовут, если я не путаю… – мадам Чэн задумалась, но через пару секунд все же встала и подошла к стеллажу у стены, вытащила тетрадь в черной обложке, пролистнула несколько страниц и наконец назвала имя, – Ли Шуньянь. Да, верно, это она.
– Сейчас она в общежитии?
– Ли Шуньянь изучает музыку и в этот час, должно быть, занимается в фортепианном классе. Вы легко отыщите ее в музыкальном корпусе, если только она тайком не отлынивает.
– А Цэнь Шусюань, какое у вас сложилось мнение о ней?
– Никакое, – без намека на притворство прямо сказала мадам Чэн. – Она не из тех учениц, что привлекают к себе внимание, учителя никогда не хвалили ее за какие бы то ни было успехи, но и выговоров в моем кабинете она ни разу не получала. Честно сказать, я совсем не могу вспомнить, как она выглядит. Хорошо помню ее имя только потому, что ее совершенно точно забрал кто-то из семьи, а потом они же и стали ее искать. Что бы с ней ни случилось, надеюсь, это не испортит репутацию нашей школы.
– Я еще кое о чем хотела вас спросить. Насколько я знаю, семья Цэнь Шусюань держит кинотеатр на улице Цанли, и они живут на верхнем этаже. Почему же в таком случае она живет в школе, если от кинотеатра идти всего десять минут пешком?
– По школьным правилам только ученицы музыкального курса обязаны жить в школе, поэтому в общежитии всегда есть свободные места. Достаточно согласия родителей, и любая девочка может подать заявку, внести плату и заселиться. Кинотеатр – это такое место, где шум и гвалт стоят до поздней ночи. Возможно, она просто захотела сменить обстановку на более тихую и спокойную.
– Кстати, а что вы думаете об ученице Гэ Линъи?
– Гэ Линъи? – Услышав это имя, мадам Чэн нахмурилась, уголки ее губ свело судорогой, а дыхание стало тяжелым. Думаю, такого выражения лица не было даже у турецкого султана, когда тот читал ответное письмо от атамана запорожских казаков. – Почему вы вдруг спросили о ней?