– Мне поручили найти вашу соседку.
Я вытащила из сумки фотографию и протянула ей, она лишь мельком взглянула и не протянула в ответ руку, чтобы взять фотографию, а повернулась и села обратно лицом к пианино, поставив ногу на педаль.
– Это Гэ Линъи велела вам прийти?
– Почему вы так решили?
– Школьное начальство не стало бы так беспокоиться, жива какая-то там ученица или нет. Ее семья держит кинотеатр, в городе у них есть кое-какие связи, и частного детектива они наняли бы только в совсем безвыходной ситуации. Остается только Гэ Линъи.
Договорив, Ли Шуньянь положила руки на пианино и, сидя спиной ко мне, начала играть все ту же «Баркаролу», при этом касаясь клавиш так легко, что музыка приглушила шум, доносящийся из соседнего класса, но не мешала нам разговаривать.
– Кажется, кроме Гэ Линъи, у вашей соседки нет друзей в школе.
– Так и есть, – сказала она. – Хотя я не верю, что она считала Гэ Линъи подругой.
– Вы, похоже, недолюбливаете вашу соседку.
– Мне она не особенно нравится, но и ненависти к ней я не испытываю. Честно говоря, так все к ней относятся – кроме Гэ Линъи.
– Гэ Линъи вы, кажется, совсем не любите.
– Верно, ее я ненавижу.
– Давайте вернемся к вашей соседке. Когда вы видели ее в последний раз?
– В воскресенье вечером. Она приходила.
– «Приходила» – в общежитие, вы имеете в виду?
– Можно сказать и так. – Ли Шуньянь сделала паузу, но музыка под ее пальцами ни на секунду не замолчала. – Но она не заходила внутрь. Мы живем на первом этаже, она постучала в окно и попросила передать ей кое-что из ее вещей. Взяла вещи и сразу ушла.
Раз Цэнь Шусюань не заходила в здание общежития, неудивительно, что комендант ничего не знает.
– Не говорила ли она вам, куда собирается идти?
– Нет, она даже «спасибо» не сказала.
– Не затруднит рассказать, что именно вы ей передали?
– Конечно не затруднит. Всего-навсего деревянный ларец, напоминает шкатулку, в какие кладут приданое, по виду довольно старый. В нем есть выдвижной ящик, и сверху наверняка тоже открывается. Закрыт на медный замок.
Она описала предмет во всех подробностях, значит, успела детально его рассмотреть, жаль только, что этим ее знания и ограничивались и ничего больше она рассказать не могла. Ли Шуньянь, похоже, больше интересовалась этой шкатулкой, чем своей соседкой, с которой они жили под одной крышей.
– Знаете, что лежало внутри?
– Я не видела, чтобы она его открывала. Впрочем, когда я его ей передавала, услышала, как внутри что-то звенит. Похоже на драгоценности.
– Давно вы с ней соседки?
– Чуть меньше года. Она заселилась в июне прошлого года.
– Семья Цэнь Шусюань живет недалеко от школы, но она все же решила жить в общежитии. Была ли у нее какая-то особая причина?
– Не знаю и не слышала, чтобы она что-то об этом говорила. – Хотя в ее тоне послышалось нетерпение, она продолжила: – Но причины жить в школе обычно самые простые. Или семья далеко, или дома слишком шумно, или разногласия в семье – так или иначе, она не на курсе по музыке.
– Если вас не затруднит, я бы хотела заглянуть в общежитие, возможно, найду там какие-то зацепки.
– Я не против, но в комнате все равно ничего нет. Только если комендантша разрешит…
– Я говорила с вашей заведующей по учебным делам, комендант не будет чинить препятствия.
– Хорошо. Мне сегодня как раз уже надоело заниматься.
Она прекратила играть и закрыла крышку пианино. Встала, вытащила из книги аквамариновую ленту и завязала ею волосы на затылке, потом взяла ноты и книгу и прижала к груди.
Тут зажатый между страниц книги карандаш выпал и упал мне под ноги.
Она осталась стоять, где стоит, и смотрела на карандаш на полу, словно хотела, чтобы я подняла его вместо нее.
В конце концов не она наняла меня и не она платит мне деньги, да и мне не нравится, когда мной командуют одним лишь взглядом, так что я притворилась, что ничего не заметила, развернулась и вышла из музыкального класса № 4.
На улице Ли Шуньянь шла позади меня, сохраняя дистанцию около метра. Я поняла, что она никогда в жизни не заговорит со мной первой.
– Мне стоило с самого начала похвалить вас, вы неплохо играете.
– Это необязательно, – без капли стеснения сказала она. Так играючи выражать презрение – исключительная привилегия ее поколения. Она и ее подруги в своей жизни еще ни разу не поплатились за то, что открыто выражают свои эмоции. – Конечно, я знаю, как я играю. А похвала из уст дилетанта меня никак не радует.
– А если дилетант раскритикует вашу игру, вы разозлитесь?
– Разумеется, разозлюсь.
– Вам это не кажется нелогичным? Злитесь вы часто, а поводов порадоваться почти нет.