Мисао еще не говорила с Теппеем о том, где установить их маленький переносной буддийский семейный алтарь. Прошлой ночью она повесила его в шкаф в хозяйской спальне в качестве временной меры, но они не могли оставлять его там навсегда. В конце концов, алтарь должен был находиться где-то на открытом месте, где дух определенного умершего человека мог бы понежиться на освежающем ветерке, который дул по новой квартире.
Теппей постоянно поддразнивал Мисао по поводу ее старомодной настойчивости в соблюдении традиционных ритуалов в отношении людей, которых больше не было среди живых. В данном случае человек, о котором идет речь, был первой женой Теппея, но это не помешало ему доставлять Мисао неприятности. Это было не потому, что он был бессердечным или бесчувственным; просто так случилось, что он был из тех жестких, волевых, позитивно мыслящих людей, которые всегда находили рациональное объяснение всему и отказывались быть преследуемыми болезненными воспоминаниями или тем, что могло бы быть.
Событие, изменившее все, произошло семь лет назад, летом, когда Мисао и Теппею было двадцать пять и двадцать восемь соответственно. Они тайно съездили на выходные на курорт на полуострове Идзу, где провели два блаженных дня (и ночи), плавая в бассейне отеля, наслаждаясь барбекю у бассейна, а позже, в постели, снова и снова занимались любовью. Теппей вернулся в свой дом в Токио поздно вечером в воскресенье и обнаружил, что его жена Рэйко молча стоит в неосвещенной прихожей, ожидая его возвращения домой, – по крайней мере, ему так показалось.
«Что происходит? – небрежно спросил он, снимая туфли. – Почему ты просто ждешь здесь в темноте?» Когда Рэйко не ответила, Теппей нащупал на стене выключатель и включил верхний свет.
Тут он увидел, что его жена на лестничной площадке вовсе не стоит. Она повесилась на перекладине на шелковом шнуре от кимоно, и архитектурным элементом, удерживающим ее в вертикальном положении, был потолок, а не пол.
Рэйко оставила предсмертную записку, адресованную Теппею. В ней она написала, что не питает никаких неприязненных чувств ни к нему, ни к женщине, с которой у него был роман. Она просто устала. Жизнь больше не предлагала ей ничего приятного, и все, чего она хотела, – это уснуть навсегда. До свидания, – заключила она. – Пожалуйста, будь счастлив.
Даже сейчас Мисао знала наизусть каждую строчку этого короткого письма и могла бы пересказать его слово в слово. Жизнь больше не предлагает мне ничего приятного…
До самоубийства Рэйко Мисао была просто беззаботной молодой женщиной, которая никогда всерьез не задумывалась о нюансах – или конечных ставках – романтических отношений. У нее не было ни малейшего намерения втягивать Рэйко в территориальное перетягивание каната или пытаться принудить Теппея к разводу. Она бы солгала, если бы сказала, что ее не беспокоит тот факт, что Теппей женат, но их взаимному влечению (подогреваемому близостью на рабочем месте) было просто невозможно сопротивляться.
Мисао и Теппей познакомились в рекламном агентстве, где они оба работали, и после смерти Рэйко их коллеги начали говорить о них гадости совершенно открыто. Мисао решила, что единственным выходом для нее было уволиться с работы, поэтому она уволилась и стала внештатным иллюстратором.
В то время у нее тоже было твердое намерение порвать с Теппеем, но каким-то образом они продолжали встречаться. Вечер за вечером они вдвоем собирались вместе в крошечной квартирке Мисао и проводили бесконечные часы, перебирая каждую деталь смерти Рэйко. Они знали, что нездорово продолжать повторять одно и то же, но они также понимали, что, хотя их психические раны никогда не заживут, если они будут открывать их снова и снова, уход в молчаливое отрицание был бы еще менее полезным. Не было никакого способа обелить тот суровый факт, что их эгоистичные, незаконные действия вынудили другое человеческое существо покончить с собой, и Мисао и Теппей чувствовали себя обязанными продолжать разговор, пока не смогут принять эту ужасную правду, простить себя и двигаться дальше. По сути, они были равноправными сообщниками, разделявшими бремя вины, и ни один из них не хотел идти по легкому пути, притворяясь, что ничего не произошло или что это была не их вина.
И так они говорили, и говорили, и говорили о самоубийстве жены Теппея до такой степени, что их тошнило от звука собственных голосов, но вместо того, чтобы заставить их расстаться и пойти разными путями, этот болезненный процесс сблизил их. И вот, наконец, после всех этих долгих, темных ночей на Мисао снизошло великое прозрение. Она поняла, что им с Теппеем суждено быть вместе надолго – брак, дети, целых девять ярдов, – и именно тогда она всем сердцем полностью посвятила себя их отношениям.