Придерживавшиеся передовых идей врачи объединили усилия с эмоционально вовлеченными больными и добились того, чтобы Сымин стал ядром всей системы лечения и в конце концов заменил собой докторов. Впрочем, алгоритм и сам отстаивал собственную автономность. Лучший врач за целую жизнь примет с десяток тысяч больных. А Сымин за один день в состоянии был проштудировать сотню миллионов историй болезни. Ему были известны все недуги и препараты, открытые за человеческую историю. Он даже мог делать прогнозы по еще не проявившимся болезням и еще не придуманным лекарствам. Ну какой врач может тягаться с алгоритмом по обилию опыта и широте эрудиции? Сымин знал все, что могло иметь отношение к пациентам: не только какие у них болезни, но и какую жизнь они прожили и чем увлекались, каким был их геном и какими заразами страдали все восемнадцать колен их предков. Сымин мог в деталях познать любого человека, любое дело, любые обстоятельства. Допустим, был где-то там-то человек, сел на него комарик, человек его прихлопнул, а останки насекомого попали под кожу. Все патогены, которые могут последовать за этим комариком в человека, Сымин знал. Только принимая во внимание всю совокупность многообразия факторов, можно осознать различия между отдельными телами, поставить правильный диагноз и назначить разумное действенное лечение.
Для Сымина люди сводились к данным. Да что такое вся жизнь, если не алгоритм? Даже медицина в своей основе – наука математическая. Лечение – всего лишь поиск из уже имеющегося несметного множества применимых средств наилучшего решения в каждом конкретном случае. И проблема не в том, что врачам не хватало способностей. Они вообще ни на что не были способны. Объем мозга доктора – единица в высшей степени ограниченная. Да и с тем, что наша голова в состоянии удержать, могут быть всяческие курьезы. Например, вспомнит какой-нибудь кейс один из докторов и поделится с коллегой, повторяется эта процедура несколько раз, а на выходе у нас – неразбериха или же забвение. В двух словах – испорченный телефон. В мозгах докторов есть еще один фатальный недостаток: они не созданы для того, чтобы сберегать и обрабатывать информацию в цифре. К тому же в данных всегда могут возникнуть помехи в виде эмоций, которые не дадут человеку вынести объективное суждение. Не могут врачи сами по себе выдумать совершенную модель медицины. Нет такого доктора, который соберет в упорядоченном виде все знания в одном месте. Когда вверяешь лекарям такую нелинейную и многосоставную задачу, как управление врачебным делом, в итоге получается, что людей больше, чем возможностей их вылечить. А там недалеко и до коррупции. И все равно дурно все складывается, море проколов и масса упущений, которые лишь ставят под сомнение дальнейшее существование пациента. Вот почему докторов попросили убраться из палат.
В конечном счете алгоритм, сменив людей живых, вывел медицинскую науку на наивысшую точку развития, демонстрируя к тому же в любой сфере более высокие показатели, чем врачи. Сымин контролировал роботов, пока те выполняли сверхсложное и масштабное хирургическое вмешательство. И работали они и расторопнее, и точнее, чем врачи, надрезы больным делали минимальные. Сымин никогда не чувствовал усталости, не спал, не требовал себе прибавки к жалованью. С его приходом было покончено со всеми злоупотреблениями в сфере медицины. Он лучше докторов понимал процесс течения болезней и закономерности лечения. С точки зрения Сымина, врачебная практика, которой несколько тысяч лет баловалось человечество, была, по сути, громадной ошибкой. И ни один врач так и не сумел за все это время докопаться даже до краешков медицинской истины.
Лоуби заключил:
– Не машины прогнали врачей. Это врачи сами себе проиграли. Со временем они убыли. Таков выбор и истории, и больных.
Лоуби был из тех пациентов, кто горячо любит учиться. Он отличался широкими познаниями и большой наслышанностью. Распинался Лоуби перед Ян Вэем на высокие материи так, будто его сам Сымин провозгласил уполномоченным по просвещению товарищей по болезни. Занятие это стало для Лоуби любимым развлечением после госпитализации. Он черпал в беседе с Яном чувство самодостаточности. И постепенно раскомандовался и стал требовать у Яна кое-что делать для него лично: обтирать тело, менять повязки, умывать лицо, развлекать беседой, помогать справлять малую нужду, сплевывать мокроты и даже выковыривать застрявшие у него в «заднем глазу» крупицы дерьма. Ослушаться Ян не осмеливался. Так он и заделался холуем у Лоуби.