— Впечатлить меня? О, спасибо, — говорю я бармену, принимая очередной бокал. С этим надо бы поосторожнее. — Как будто ты стал бы стараться, чтобы впечатлить меня.
Взгляд Картера возвращается ко мне, глаза дразнят.
— Ты права. Ты и так впечатлена. Удивлен, что ты так долго не просила у меня автограф.
Я не могу сдержать смех.
— Автограф? За кого ты себя принимаешь?
— Совладельца очень успешной венчурной фирмы, — говорит он. — Некоторые были бы впечатлены этим, знаешь ли.
— О, я знаю. Сколько людей пытались выудить у тебя деньги сегодня вечером?
— Несколько, — признается он с кривой улыбкой. — Одна милая женщина потратила целых десять минут, пытаясь тонко и очень со вкусом убедить меня вложить пару миллионов в ее арт-хаусную газету, прежде чем я сказал ей, что у нее абсолютно нет будущего.
— Картер!
— Ну, я сказал это более деликатно. Будешь снова отчитывать меня за грубость?
— Не должна, — говорю я. — Ты мой начальник.
Он пожимает плечами с элегантной легкостью.
— Здесь нет. К тому же, я дал ей понять, что у меня и с «Globe» проблем выше крыши, но большое спасибо. Можно подумать, кто-то в газетной индустрии сделал бы домашнее задание.
— Опять язвишь, — говорю я, но смеюсь, несмотря на себя. Рядом с ним трудно не смеяться. Облокотившись о бар, он выглядит точно так же, как в ночь нашей первой встречи. Мужчина из другого мира, бог, спустившийся поиграть со смертными, и я почему-то его избранная наперсница. Это пьянит.
— Признайся, — говорит он. — Тебе это нравится, — я делаю глоток напитка, чтобы не отвечать, но он видит ответ в моих глазах, потому что улыбается шире. — Конечно, нравится.
— Знаешь, я называла тебя про себя «парень с орешками» в первую ночь нашей встречи?
— Парень с орешками?
— Это правда.
— Как тот маленький парень в цилиндре? Мистер Орешек?
Я пожимаю плечами.
— Ты предложил мне орешки, когда мы впервые встретились.
— Это был хороший ледокол, — говорит он. — Не предполагалось, что это станет прозвищем. Надеюсь, ты больше никогда так обо мне не думала. Парень с орешками, — бормочет он. — Какое унижение.
— Неплохое прозвище, между прочим.
— Оно ужасно.
— У меня в отделе тоже появилось прозвище.
Его глаза сияют.
— Правда, мелкая?
— Уф, — стону я. — Только не это.
— Мне нравится, что ты это ненавидишь.
— А мне нравится, что тебе это нравится.
— Косвенно, — говорит он. — А теперь скажи, какое у тебя прозвище в редакции.
Я смотрю на свой бокал и провожу пальцем по краю. Мое признание вдруг кажется глупым. Я ведь получила его за то, что возражала ему.
— Зажигалка, — говорю я.
Он усмехается.
— Ты и коллегам указываешь на их манеры, Одри? Или только начальству?
Румянец заливает мои щеки.
— Я не знаю, что на меня нашло в ту первую ночь, когда мы встретились. Или на том общем собрании, если уж на то пошло. Обычно я не такая… прямолинейная.
— Думаю, это ложь, — говорит он. — Ты, наверное, часто заводишься. Думаю, это необходимо, чтобы работать журналистом-расследователем.
— Да, но это в основном у меня в голове. Я редко действую. Не как эти великие, — говорю я, обводя рукой смешавшихся гостей. — Ты видел, что Дин Аллен здесь? Он прожил год с ополченцами, чтобы получить максимально точный репортаж. Он был там, в окопах и в грязи, и получил за это Пулитцера.
— Этого ты хочешь? Погружаться с головой в свои истории?
Я киваю.
— Да. Я еще не делала этого, по-настоящему… но однажды.
— Что ж, войн для репортажей хватает, — сухо говорит Картер. — Хотя мысль о том, что ты будешь год ночевать с ополченцами в джунглях, не особо успокаивает.
Я закатываю глаза.
— Как будто у тебя есть время волноваться о простом сотруднике.
— О простом сотруднике — нет, — признает он. — Но о друге? Да.
Я улыбаюсь ему. Может, это шампанское, а может, адреналин от пребывания в этом прекрасном месте, но мои слова льются свободнее, чем следовало бы.
— Прости, что я так сурово тебя осуждала раньше.
Лицо Картера становится непроницаемым.
— Ты о «Globe»?
— Да. Мне все еще не нравятся твои методы, и я все еще… волнуюсь, но мне не стоило предполагать, что ты желаешь газете худшего.
— Я не желаю, — говорит он, встречаясь со мной взглядом. Золото в его глазах кажется жидким. — Я и сам в последнее время заинтересовался расследовательской стороной дела.
— Правда?
— Да. Один друг сказал мне, что расследовательская журналистика — четвертая власть. Защитник демократии и неотъемлемая часть гражданского общества.