Без сомнения, после этого будет фото с докладчиком.
— «Globe» могла бы выиграть от его теории бюджета, — говорит Тристан. — Если ты сможешь убедить Энтони и Виктора, что ее все еще стоит сохранить.
Я киваю, челюсть сжимается. Еще несколько месяцев, чтобы развернуть корабль в глазах моих партнеров, или они захотят продать ее по частям. Если бы роли поменялись, я, наверное, выступал бы за то же самое.
Но они не поменялись. И я обещал спасти газету.
Я провожу рукой по волосам и снова фокусируюсь на докладчике. Что бы ни случилось с Одри, я знаю одно. Я не могу быть причиной, по которой ее работа мечты провалится.
Когда выступление заканчивается, Тристана и меня вежливо просят, не согласимся ли мы сфотографироваться с докладчиком.
— Для истории, — говорит организатор с искусственным смешком.
Для твоего PR-отдела, думаю я. Но я дарю ему обаятельную улыбку, которую оттачивал годами, ту, что никогда меня не подводит. Ту, которую Одри, кажется, видит насквозь.
— Определенно, момент, который стоит сохранить, — говорю я.
Его улыбка слегка дрогнула. Мой цинизм просочился наружу, и черт возьми, меня всего вывернуло наизнанку.
После этого мы с Тристаном спускаемся на фуршет. Отель уже полон людей, море костюмов и блейзеров. Нас проводят прямо мимо очереди к открытому бару в секцию, где ждут другие ключевые спикеры и инвесторы.
— Ну вот, поехали, — бормочет Тристан рядом. Он всегда был хорош в этом тоже. Мы с ним играли в доброго полицейского с инвесторами, а Энтони и Виктор — в злого.
Мы были командой.
Но, кажется, ни у кого из нас сегодня нет настроения для лишнего обаяния. У Тристана сейчас дела поважнее. Он женился в начале года, и вместе с маленьким сыном его интерес к нетворкингу поугас.
Это отнимает время у тех, кто ему дорог.
Я принимаю бокал бурбона и сажусь. Он обжигает горло.
Каково это? Знать, что дома ждут жена и ребенок. Семья, которая ждет тебя, пазл, где ты — одна из нескольких деталей, идеально подходящих друг другу?
Я представляю, как после этого еду домой к жене. В моем воображении женщина свернулась калачиком на моем диване, укутав колени пледом. Она читает книгу. Может, она даже поднимет на меня теплые глаза, глаза, которые рады, что я дома, глаза, которые не ждут от меня выступления.
Я делаю еще один глубокий глоток бурбона. Мой разум наделил ее чертами Одри, и этот образ нравится мне слишком сильно.
— Мистер Кингсли, — говорит мужчина слева. Он одаривает меня вежливой улыбкой. — Из «Acture Capital», верно?
— Именно так, — говорю я, протягивая свободную руку. — Приятно познакомиться.
— Взаимно. Джейкоб Финч из «Rosen Investing». Мы слышали о вашей покупке «Globe» и внимательно следим за развитием.
Я отгоняю все мысли об Одри. О жизни за пределами этого.
Это то, что я знаю, это то, что я делаю. Я налаживаю связи, я выступаю, я говорю.
— Все верно, — говорю я. — Хотите узнать больше?
Я уже на третьем бурбоне, когда выхожу из VIP-зоны. Она отгорожена жалкой веревочкой, больше для обозначения границы для остальных гостей, чем для безопасности. Когда я начал жить жизнью в отгороженных зонах?
Я нажимаю на ее имя в телефоне. Мы не переписывались три дня. Ни слова, мой телефон молчал в кармане.
Картер: Весело проводишь вечер?
Расскажи мне об этом, думаю я. Расскажи мне о чем угодно, что касается тебя, чтобы я мог представить, что я тоже там.
Когда Тристан объявляет вечер оконченным, я делаю то же самое. Мы пожимаем руки людям, до которых еще не добрались. Наш общий помощник из «Acture» показывает нам усталый большой палец вверх.
— Еще один день, — говорит она.
Тристан разминает шею.
— Я уезжаю завтра после обеда. Картер, ты берешь на себя завтрашний ужин?
— Если под «беру на себя», — говорю я. — Ты имеешь в виду, что я добуду «Acture» тридцать новых потенциальных инвесторов, то да.
Он улыбается.
— Вот это настрой.
— Спокойной ночи.
— Тебе тоже, друг, — он поднимает телефон и слегка встряхивает его. — Надо позвонить Фредди. Мы… ну.
Я приподнимаю бровь, рука замирает на дверной ручке моего номера в отеле.
— Вы что?
Тристан выглядит смущенным, что не вяжется с его обычной компетентностью и спокойствием.
— Мы пока никому не говорим.
— О, — говорю я. А потом до меня доходит смысл его слов. — Боже. Она…?
Он кивает, и смущение исчезает, сменяясь широкой улыбкой.
— Шесть недель.
Я тянусь к его руке, он позволяет мне притянуть его для полуобъятия.
— Черт, друг. Ты станешь отцом двоих детей.
— Да, — он качает головой, все еще улыбаясь. — Не знаю, как я справлюсь.