Игнорируя недоеденную еду на тарелках перед нами, я тянусь, чтобы откинуть ее голову назад.
— Я не ищу очередную дружбу с привилегиями, — говорю я. — Хотя я бы назвал нас друзьями.
— И, надеюсь, будут привилегии?
— Их уже было предостаточно. Я бы сжег стейк, если бы ты не вмешалась.
Она издает прерывистый смешок.
— С тобой очень трудно держать оборону.
— Нужно ли тебе ее держать? — спрашиваю я. Ее глаза бездонно смотрят на меня, как два омута, где не видно дна. Кажется, я умру, если скоро не обниму ее.
Одри качает головой.
— Может быть. Но даже если и нужно, она пала.
Меня это должно пугать, наверное. Честное признание. И чувства внутри меня — да. Прошло много, много времени с тех пор, как я чувствовал себя неконтролируемо. С тех пор, как слова отказывали мне, я не мог просто отшутиться. Но ее признание заставляет что-то внутри меня ныть.
— Боже, я хочу тебя, — шепчу я.
Она смеется, два пятнышка цвета появляются на щеках.
— Я уже сказала. Оборона пала.
— Это не значит, что я перестану делать тебе комплименты, — предупреждаю я.
Мы убираем со стола, и я наблюдаю, как она движется в моем пространстве, как рубашка облегает ее грудь, ее тело движется плавно. Температура внутри поднимается градус за градусом.
Одри замечает. Она ставит тарелку в раковину и медленно поворачивается, встречая мой взгляд.
— Ну, — говорит она.
Я сглатываю.
— Что ты хочешь делать сейчас?
Она проводит рукой по юбке, обводя бедро.
— Эм, у тебя телевизор выглядит гигантским. Может, посмотрим фильм?
— Да. Конечно.
Когда я сажусь на диван, она устраивается на приличном расстоянии от меня. Напряжение в воздухе ощутимо, и меня скрутило туго. Но я стараюсь, чтобы голос звучал повседневно.
— У меня есть все стриминговые сервисы. Выбирай что хочешь.
— О, — говорит она. — Это даже сложнее, когда так много выбора.
— Тогда я не даю тебе выбора. Включай «Гладиатора».
Это работает — Одри улыбается.
— Быстро. К тому же, это слишком кроваво для свидания. А что насчет… этого? — она пультом наводит на романтическую комедию. Я смутно помню, что видел ее в самолете много лет назад.
— Конечно. Я в основном буду смотреть на тебя.
Она смеется и нажимает «плей».
— Честный до безрассудства.
— Иногда, по крайней мере.
Одри хватает подушку и пытается устроиться поудобнее. Закидывает ногу на диван, сворачивается калачиком, глядя на вступительные титры.
— Как ты достал такой огромный телевизор? — спрашивает она.
— Он приехал в коробке.
Она фыркает.
— Такие телевизоры вообще делают?
Я провожу рукой по шее. Честно говоря, он слишком большой. Показной.
— Это был подарок.
— От инженера, который сам его сделал?
— От инвестора, на самом деле. После того как мы заключили сделку. У него еще корейская электронная фирма.
Одри смотрит на меня. Ее губы выглядят мягкими, теплыми и слишком далекими.
— Значит, взятка.
— Считай это подарком-в-надежде-на-будущие-хорошие-отношения.
— Что и есть определение взятки, — говорит она.
— Тебя не проведешь, да, репортер?
Она пододвигается ближе.
— Никогда.
— Ты записываешь весь этот разговор? — я протягиваю руку и кладу ее на спинку дивана. Позволяя руке коснуться ее плеча. — Меня разоблачат на первой полосе «Globe»?
— Берегись, — она прижимается к моей руке, голос чуть прерывистый. — Может, на мне жучок.
Я приподнимаю бровь.
— Звучит как то, что стоит расследовать.
Ее рука ложится мне на грудь, пальцы сжимают воротник рубашки.
— Думаю, да, — шепчет она.
Я целую ее. Мое намерение быть нежным, дразнить, но эти мысли сбиваются, когда она приоткрывает губы. Что-то замыкает в мозгу, и я проскальзываю языком в ее рот. Мои руки находят ее бедра и поворачивают ко мне. Подальше от дурацкого телевизора и радостных тонов поп-песни.
Руки Одри снова скользят в мои волосы, как несколько дней назад, и я стону в ее шею. Нежное натяжение посылает дрожь по телу.
— Есть что-то другое, — шепчет она, задыхаясь. — Когда мы делаем это не на стальных прутьях на высоте двух этажей.
Я сжимаю ее бедра, прижимая плотнее к себе.
— Да. Даже лучше.
Она усмехается, но звук замирает, когда я нахожу место под ее ухом. В прошлый раз это заставило ее дрожать. Я смыкаю губы и мягко провожу языком, и, как по команде, она дрожит.