Умный ответ — нет. Особенно здесь, в моем кабинете, и особенно когда я едва сдерживаю вспыхнувшее раздражение.
Но, видимо, сегодня я не очень умен.
— Он недавно вышел из тюрьмы.
Глаза Одри расширяются, на ее красивом лице такое потрясение, что я мягко убираю ее руки с рубашки. Вместо этого сжимаю край стола, создавая дистанцию между нами.
— В тюрьме? — говорит она. — Ты никогда не упоминал его раньше. Поэтому?
Я думаю о ее описаниях своей семьи. О стоматологах и хиропрактиках, о брате, за которого она переживает. О вечеринках в честь выхода на пенсию и ванильном мороженом. Насколько иной, должно быть, кажется ей моя история.
— Одна из причин, да. Он нехороший человек, — говорю я. Одри молчит, просто смотрит на меня своими большими глазами. Мои зубы сжимаются. — Он много ездил по делам, когда я был ребенком. Только позже мы с мамой поняли, что у него была другая семья. И что большинство его дел были незаконными.
— О Боже, — тихо говорит Одри.
Я провожу рукой по волосам. Из всего, что я думал делать сегодня, объяснять грязное прошлое отца было в самом низу списка.
— Мы не виделись почти десять лет. Говорили только раз, пока он сидел в тюрьме. А теперь он вышел.
— Он поздравил тебя с днем рождения?
Я фыркаю.
— Ага. Наверное, первый шаг в его гениальном плане вернуть мое расположение.
— Хм, — говорит Одри. В ее глазах беспокойство, на языке еще что-то, но мы не будем вдаваться в подробности здесь. Вместо этого я притягиваю ее ближе и целую.
— Спасибо за кекс, — говорю я ей. — Тебе пора возвращаться вниз до моей следующей встречи.
Ее улыбка становится шире.
— Точно, пора. Придется снова пробираться незаметно.
— Чувствовала себя непослушной, да? Поднимаясь на этот этаж.
— Дико, — она оглядывается через плечо на дверь, но та остается закрытой. — Сначала я планировала другой сюрприз.
— Правда?
Она кивает и тянется к вырезу блузки, оттягивая его вниз, чтобы показать красное кружево лифчика.
— Это комплект, — шепчет она.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.
— Иди, — говорю я.
Она смеется и направляется к двери.
— Увидимся вечером, — говорит она. — И еще раз с днем рождения.
Дверь за ней закрывается, оставляя меня одного в кабинете, но с подарком на столе. С кексом. Я отодвигаю встречу еще на пять минут, чтобы съесть его целиком до их прихода, воспоминание о ее улыбке и красном кружевном лифчике жжет за глазами.
— Нет, — говорю я. — Пожалуйста, скажи мне, что это шутка.
— Это не шутка, — настаивает Одри. Ее волосы прекрасным беспорядком разметались вокруг головы, глаза сияют. — Я целых десять минут думала, что он и есть владелец.
— И ты задавала ему вопросы, как владельцу?
— Да! «Как давно вы владеете этим бизнесом, сэр», — она стонет, но улыбается. — «Как это повлияет на вашу семью, сэр?»
Я смеюсь и кладу руку под голову. Невозможно отвести взгляд от нее, раскинувшейся на моей кровати, голой и смеющейся.
— Когда ты поняла, что говоришь с сыном?
— Унизительно поздно. Он сделал замечание о колледже, я подумала, что это странно, а потом увидела его обувь. Это были такие же кроссовки, какие носит мой брат. К тому времени, как зашел его настоящий отец, человек, которого я пришла интервьюировать, я уже выкрутилась из разговора.
— Очень ловко, — говорю я. — Но как ты могла перепутать двадцатиоднолетнего с сорокапятилетним?
Она поднимает в мою сторону палец.
— О, ты бы тоже перепутал, мой саркастичный друг. У него были усы, он был как минимум твоего роста. Плюс, у них одинаковые имена!
— Он не упомянул «младший», когда представлялся, да?
— Не-а, — говорит она. — Он очень удобно это опустил.
Я могу представить, как молодой парень увидел, что Одри заходит в его магазин, красивая и светящаяся любопытством об их борющейся бодеге, и ухватился за возможность.
Не могу винить парня, на самом деле.
— Ты получила все, что нужно для статьи?
Она кивает и тянется к краю моего одеяла, позволяя ткани скользить сквозь пальцы.
— Да. Я отправлю ее Букер на следующей неделе.
— Нервничаешь?
— Ужасно. Это будет моя первая самостоятельная статья для «Globe», тема, которую я предложила сама, — она зарывается лицом в одеяло. — Она хороша. Я знаю, что хороша. Так почему же я так нервничаю?
— Потому что это важно для тебя. Потому что втайне ты надеешься, что Букер прочтет ее, сочтет тебя гением и повысит до старшего репортера.
Она смеется, звук приглушен.
— Да. Откуда ты знаешь, на что я тайно надеюсь?