— С удовольствием, — говорю я.
— Помнишь наше первое не-свидание? Пиццерию через дорогу?
— Да. После того как мое свидание меня продинамило.
— Худшая ошибка в его жизни, но я буду вечно благодарен, — говорит Картер. — Давай возьмем пиццу. Съедим ее на твоей пожарной лестнице. Кто знает, как долго у тебя еще будет это место?
В груди тяжесть, дышать трудно. Думать трудно. Я медленно качаю головой.
— Я не могу. Картер…
— Да?
— О Боже. Я не знаю, с чего начать. Я…
Встревоженные, золотистые глаза встречаются с моими. В них беспокойство.
— Без пиццы, — твердо говорит он. — Пойдем к тебе. Тебе дурно?
— Да, — говорю я, но не в том смысле, который он имеет в виду. Уилл К. Дженнер, думаю я. Я люблю сына человека, который забрал все у моей семьи.
Картер держит руку у меня на спине, он открывает дверь в дом старика Пирса. Знакомый запах плесени и сырости ударяет в нос. Мы молча поднимаемся по скрипучим ступенькам. Слова тяжелым грузом лежат на языке. Я не знаю, как он отреагирует. Заставит ли это его еще больше ненавидеть отца? Почувствует ли он… стыд, гнев, боль? Это не его любимая тема.
Она никогда не была и моей.
— Милая, что случилось? — говорит Картер. Он закрывает за нами дверь моей комнаты. Он никогда раньше не называл меня милой. Всегда было «мелкая» или «зажигалка», иногда Одри, и, к моему удивлению, это ласковое обращение заставляет мои глаза наполниться слезами.
В его глазах тревога.
— Что-то случилось?
— Да. Я не знаю, как тебе это сказать.
— Ты можешь сказать мне все что угодно. Не плачь, мелкая. Пожалуйста. Иди сюда, — он обнимает меня, я зарываюсь лицом в его грудь. — Скажи мне, — мягко говорит он.
Мои слова звучат приглушенно.
— Твоя мама показывала мне старые фотографии тебя в детстве.
Его руки напрягаются вокруг меня.
— Старые фотоальбомы?
— Да. И я увидела… я увидела… — мое дыхание сбивается.
— Черт, — тихо говорит он, встревоженные глаза встречаются с моими. — Скажи мне, что ты увидела.
Но это есть в его глазах. Подозрение. Знание.
— Ты уже знаешь?
— Скажи мне, что ты увидела, — повторяет он.
Я качаю головой и отступаю.
— Ты знаешь. Да? Я увидела фотографию твоего отца.
Глаза Картера закрываются, словно он не может на меня смотреть. На его лице боль.
— Черт, — бормочет он.
— Он Уилл К. Дженнер. Человек, который обманул моего отца, который сидел за нашим обеденным столом, который шутил с моим братом и спрашивал меня о моих планах на колледж. Который заставил моего отца чувствовать себя ничтожеством после того, как ушел со всеми деньгами, которые выманил своим обаянием, — мне хочется рыдать и кричать одновременно. — Почему ты не удивлен? Ты знал?
— Да. Одри, я никогда…
— Как давно?
Он выглядит страдающим.
— Не зацикливайся на этом.
— Как давно ты знал, что он тот самый человек? Тот, которого я ищу годами?
— Около месяца, — говорит он.
Признание взрывается бомбой в моей голове. Месяц. Месяц. Он знал, когда я предлагала ему свою статью о мошенниках. Он знал, и все равно водил меня ужинать, смеялся над моими шутками и занимался со мной любовью.
Он не доверил мне правду.
Я отступаю, пока не упираюсь в стену, чувствуя, что не могу дышать. Хорошо, что за мной твердая штукатурка, иначе я бы не устояла.
Картер шагает ближе, и все, что я могу разглядеть — внезапное сходство. Тяжелые брови. Широкий, обаятельный рот. Густые волосы.
— Ты собирался когда-нибудь мне рассказать? — спрашиваю я.
Он колеблется, и в этой паузе я слышу ответ достаточно громко, чтобы сотрясти кости. Нет.
— Я планировал, — говорит он.
— Нет, — шепчу я. — Не планировал. Не по-настоящему. Можешь хотя бы это признать?
— Одри, — говорит он, в его глазах боль. Как будто это я причиняю ему ее.
— О Боже. Я не могу поверить, что ты не сказал мне сразу, как узнал.
Его голос крепнет. Переключается в деловой режим, режим решения проблем.
— Сколько мой отец выманил у твоего?
— Что?
— Сколько? Я верну все. До последнего цента.
Я смотрю на него.
— Это не то, что можно исправить деньгами. Особенно твоими деньгами, — говорю я. Если есть человек, который не должен платить за ошибки Уилла К. Дженнера, так это его сын.
Но Картер отступает, словно я его оскорбила.
— Одри, — говорит он хрипло. — Я не могу позволить делам моего отца разрушить это. Разрушить нас.
Я закрываю глаза. Я тоже не хочу этого, но сейчас единственное, о чем я могу думать, что он не собирался мне говорить. Он планировал прожить всю жизнь, зная, и не говорить мне.