Я смеюсь.
— Может, еще потому, что ему за семьдесят. Всех младше сорока он называет «мелкими».
— И шлет моей девушке цветы? Нужно быть начеку.
Я смеюсь, чувствуя головокружение от счастья.
— Он прочитал статью.
— Должно быть, — говорит Картер. — Как иначе? Все, кто хоть что-то собой представляет, прочитали последнюю статью Одри Форд. Кроме того, он был бы плохим наставником, если бы не прочитал, — Картер подходит ближе, прижимая меня к себе. — Я рад за тебя.
Я расслабляюсь в его объятиях.
— Отклик был невероятным. Я не ожидала.
— А я ожидал, — тихо говорит он, гладя рукой мою спину. — Статья сильная.
— Она личная, — говорю я. — Может, поэтому. Странно, когда люди комментируют ее. Я знаю, что не должно. Мы ведь выпустили это в свет.
— Мы выпустили. Все мы.
— Ты все еще нормально это воспринимаешь? — спрашиваю я. — То, что история рассказана публично?
Он молчит. Я прижимаюсь ближе, слушая биение его сердца. Статья вышла на прошлой неделе, но готовилась месяцы, если не годы. Это гораздо больше, чем материал о мошенниках, который я всегда хотела написать.
Это исследование всех сторон истории. Люди, которые лгут… и люди, чьи жизни они разрушают. Мы с Картером стали в ней центральной точкой. Способом войти в историю.
Мой отец дает интервью. Отец Картера дает интервью.
Не для сенсационности, а чтобы очеловечить.
— Хорошо, — говорит он наконец, рука все еще гладит мою спину. — Мы перечитывали ее дюжину раз перед отправкой. Я знаю каждое слово наизусть.
— И все же...?
Он фыркает.
— Ничего, правда. Это хорошая статья. Признаю, я боялся знакомить тебя с отцом, но ты была великолепна, мелкая. Не купилась ни на одну его ложь.
— Ты меня подготовил, — говорю я. Не говоря уже о том, что нужно было очень постараться, чтобы забыть, кто этот человек — что он сделал не только с моим отцом, но и с моим парнем. Он причинил боль людям, которых я люблю больше всего.
Картер объяснил отцу по электронной почте, чего мы хотим, о пути к примирению, о принятии ответственности. Его отец отнесся к этому более открыто, чем мы оба ожидали.
Мой отец тоже, отвечая на мои вопросы с откровенностью.
«Если это поможет другим узнать о таких схемах, — сказал он, — тогда моя ошибка не будет казаться такой огромной».
Эти двое до сих пор не встречались, и я не думаю, что кто-то из них или их дети хотят этой встречи. Картер сидел рядом со мной все время, пока я говорила с его отцом. Он был напряжен, как струна. Напряжение исходило от его сжатой руки и передавалось мне.
Как ни странно, я переключилась в профессиональный режим. Передо мной был человек. Тот человек, которого я помнила, да, и все же… нет. Старше. Седее. Мягче вокруг глаз, острых как игла, но его манера поведения казалась скованной. Его оружие убрано.
Он меня не помнил, но все равно извинился. Извинения были многословными и, по мнению Картера, неискренними. Я пока не знаю, чему верить.
— Ты думаешь, — говорит Картер сверху. — Я чувствую.
Я смеюсь ему в грудь.
— Прости. Я думала о наших отцах.
— Что ж, об одном из них я очень забочусь, — говорит он. Это заставляет меня улыбнуться. Картер вписался в мою семью с удивительной легкостью, покорив моих родителей своей стабильностью. Его обаяние было спрятано, вместо него — искренние улыбки и спокойные разговоры. Для него это было очень важно, сказал он мне потом, чтобы он им нравился, потому что он планирует быть в жизни их дочери столько, сколько она позволит.
— Я люблю тебя, — говорю я ему. — И ты уже любимец моих родителей. Шоколадные конфеты, которые ты принес моей маме на прошлых выходных, решили дело.
Он смеется.
— Это было пустяком.
— Это было всем, и ты это знаешь. Она обожает пралине.
— Что ж, я очень благодарен им, — он прижимается губами к моим волосам. — Думаешь, они хорошо отреагируют на статью?
— Они знают, что в ней, — говорю я. — И в конце концов, это не обличительная статья. Это рассказ о гораздо более масштабной истории, о мошенничестве и аферистах в Америке, и наша семья — основа, на которой она строится. Деклан на днях назвал ее «зрелой работой».
Картер смеется.
— Клянусь Богом, у вас двоих самая странная дружба.
Я усмехаюсь. Мы с соседом по столу получили повышение, но наше старое соперничество живет и процветает. Это одна из лучших сторон моей работы в «Globe».
— Что ж, странные дружбы — это по моей части, — говорю я. — Мы с тобой в начале тоже были странными.
Сейчас все по-другому, в хорошем смысле. Уэсли ушел. Картеру не потребовалось много времени, чтобы увидеть то, что видели остальные. Букер теперь главный редактор, управляет всей газетой, а не только отделом расследований.