– Об этом я слышала от нее сама, – подняла глаза Наташа-сан.
«А вот я не слышал», – отчетливо прозвучало у меня внутри. Они оба на мгновение понизили голос.
– Виноват был другой, – сказал Исао-сан. – Но именно в том караоке-баре, где она убиралась по ночам, хозяин напал на нее.
– Схватил сзади, – добавила Наташа-сан, – а потом стал лапать. Она вырвалась, схватила то ли вилку, то ли нож – что попалось – и вонзила ему в шею.
Услышав это, я ощутил, как по коже пробежал холодок.
– Крови было море, – продолжал Исао-сан. – Она решила, что он умирает, сама вызвала скорую и полицию. Мужик выжил. Но потом заявил, будто все это было добровольно. В итоге его все же осудили, но и Юмэ-тян арестовали за нанесение телесных повреждений.
– Что за бред?! – невольно вырвалось у меня. – Это же чистая самооборона! – добавил я, почти крича, но Исао-сан лишь мрачно хмыкнул:
– Я-то согласен, но факт остается фактом: нож – это нож.
Я сжал зубы.
– Подробностей я не знаю, – сказал он тише. – Но дело Юмэ-тян ушло в прокуратуру. Ей дали испытательный срок. Все то время Сасаки-сан был рядом с ней, каждый день. Поддерживал, оберегал. Благодаря ему она и оказалась здесь, в баре. Три года назад, когда ей было девятнадцать. Из-за всего этого, наверное, она сначала вообще не доверяла людям.
Незнакомая Юмэ-тян проступала все отчетливее в словах Исао-сана. Я словно видел ее: отпечатки чужих пальцев на коже, хриплый сдавленный крик в тесной комнате караоке. Я зажмурился, будто желал отогнать эти образы.
– У нее ведь не было семьи, – тихо сказала Наташа-сан. – Вот она и смотрела на Сасаки-сана как на отца.
Исао-сан ничего не ответил. Он молча допил «Хоппи» до дна и с грохотом поставил кружку на стойку. Мужчина замолк, его голос оборвался, словно что-то внутри него сломалось. Я молча уставился на кошачье генеалогическое древо. Мамэтаро, Стинг, Коко, Муку… Черты их мордочек расплывались, и я ничего не мог с собой поделать. Казалось, они смотрят на меня, прося помощи: «Что же теперь будет? Как нам быть?»
Но я понимал, что нельзя утонуть в этом горе. Понимал, что Юмэ-тян нужно вернуть. Эта мысль горела внутри подобно яркому огню.
Я впервые узнал, что свидания с заключенными какое-то время были невозможны. И даже потом, поскольку я не был ни родственником, ни ее коллегой, а лишь случайным клиентом бара, разрешения пришлось ждать очень долго. Только когда у нее появился адвокат – друг Исао-сана – и Юмэ-тян перевели в дом предварительного заключения, я смог ее увидеть.
Толстая акриловая перегородка разделяла нас. Я никогда не был в таких местах, и чувства переполняли меня до предела. Следуя за надзирателем, я несколько раз был на грани того, чтобы разрыдаться. Юмэ-тян вышла в черном спортивном костюме. Она не встретила меня взглядом, все время смотрела в сторону. Я подумал, что, может, дело в присутствии надзирателя. Но она не реагировала ни на одно мое слово.
И тогда я вспомнил, как она смотрела на меня при нашей первой встрече. Вспомнил тот день, когда я случайно распахнул дверь странного бара. «Бесстрастная, никогда не улыбается», – подумал я тогда. Сейчас передо мной сидела именно та Юмэ.
Поскольку надзиратель внимательно следил и что-то помечал, я не сказал ни слова о кошках, не вспомнил ни о рисунке кошачьего древа, ни о нашей книге стихов. Я произнес только:
– Когда… все закончится, пойдем есть турецкую еду, хорошо?
Юмэ не кивнула. Только левый глаз ее слегка дрогнул. Затем она повернулась к надзирателю:
– Извините. Этот человек не настолько мне близок… такие разговоры смущают меня.
– А? – надзиратель растерянно посмотрел в мою сторону. – Что делать будем?
– Юмэ-тян… – выдохнул я и коснулся пальцем акрила.
Только тогда она впервые посмотрела на меня. Ее голос прозвучал четко и был похож на удар ножа:
– Это доставляет мне неудобство. Не могли бы вы вообще больше не приходить?
Левый глаз ее все так же был направлен на меня, но взгляд оставался холодным. Совершенно пустым.
Я сглотнул, несколько раз кивнул и поднялся со стула:
– Прошу прощения за беспокойство.
Юмэ тоже встала и, словно подталкиваемая надзирателем, ушла по коридору.
Обратную дорогу я почти не помнил. Я не поехал ни в Синдзюку, ни в Такаданобаба. Сидел в какой-то случайной забегаловке, пил до беспамятства. А потом уснул на скамейке в незнакомом парке, глядя на неподвижные звезды.
Что же происходило в душе Юмэ-тян? Тогда я не мог этого понять. Казалось, те мгновения, когда мы смотрели друг на друга среди руин, засосала зыбучая пустыня. Они исчезли, будто их и не было никогда. Но рушился не только Синдзюку. Мы с ней, верившие друг в друга, словно в единственное прочное в мире, тоже рассыпались в песок, уносимый течением. От этой мысли я не мог избавиться, как ни старался.