Иногда, глядя на закат над заминированными полями, я думал о своем будущем. Разве все это просто материал для репортажа? Может, стоит рассказать обо всем в книге, пускай своими словами, но чтобы это услышал хоть кто-нибудь? Наверное, в этом и был тот путь, о котором когда-то говорила Юмэ среди руин: работа, которая достигает души отдельного человека.
В день возвращения из Камбоджи, не заезжая домой, я направился в Синдзюку. Шел без цели, пока ноги сами не привели меня в знакомый бар. На кухне был только Исао-сан. Мы немного поговорили о Камбодже, о минах, о войне. Потом я спросил:
– Котики появляются?
Он покачал головой.
– Очень редко, – пробормотал он и кивнул на окно. – Мамэтаро, Поп… Остальных не видно. Хотя их раньше было так много…
Мы оба повернулись к рисунку на холодильнике. Некоторое время просто смотрели на нарисованных кошек, на пустое пространство между ними.
– Адвокат говорит, – произнес наконец Исао-сан, наливая мне крепкий «Хоппи», – после свиданий он понял одно: Юмэ-тян не хочет нас видеть. Да что там – не хочет. Никогда не хочет…
Я опустил взгляд на янтарную жидкость в своей кружке.
– Почему, как думаешь? – спросил я тихо.
– А кто ж ее знает, – тяжело вздохнул Исао-сан. – Может, что-то внутри у нее надломилось. Потеряла то, во что из последних сил верила. Наверное, и правда решила, что кошки лучше людей.
Выходит, отвергла и меня тоже?
Именно это я хотел сказать, но язык не повернулся.
Я все еще цеплялся за мысль, что, может, все не так, как кажется. Может, где-то глубоко в душе у Юмэ по-прежнему живет то, что связывало нас. Но теперь ничто больше не указывало на это, и надежда меркла. Я продолжал писать письма в тюрьму: ни одно не вернулось, но и ответа не было. Просил о свидании – отказ. «Она сама против», – повторяли сухо чиновники.
Рисунок кошачьего древа все еще висел на холодильнике в баре. Мамэтаро, Муку, Коко…
Сначала посетители иногда спрашивали о Юмэ. Потом стали задавать вопросы реже и реже. А со временем и Исао-сан перестал упоминать ее.
И вот как-то ночью, почти через три года после того, как все случилось, Исао-сан, сидя за стойкой с кружкой «Хоппи», сказал мне будто между прочим:
– Я уже сказал вчера Наташе и Тамаго-сенсею… Юмэ-тян, оказывается, на свободе.
– Что? – не поверил я.
– Вот так, – пожал он плечами. – И непорядок, согласись. Мы ж переживали, волновались, ждали. А она вышла и ни разу не позвонила. Хоть бы словечко замолвила!
В тот вечер в баре был только Ра-сан. Он сидел в углу, прижав к груди флейту, и дремал над стопкой с сётю. Убедившись, что он спит, я наклонился к Исао-сану:
– Откуда вы узнали?
Он назвал имя своего друга – адвоката, который вел дело Юмэ.
– Значит, от него…
– Угу, – Исао-сан кивнул. – Только он толком ничего не сказал.
– А где она теперь живет?
– Кто ж ее знает.
– Совсем не знаете?
– Ни слуху ни духу. Адвокат, наверное, знает, но он педант, язык за зубами держит. Видно, она сама попросила никому ничего не говорить. Так что, – он пожал плечами, – нам ее пристанища не откроют.
Я не нашелся что ответить. Только пил. В тот вечер почему-то заказал охлажденное саке, а не свой привычный «Хоппи». Смотрел на прозрачную жидкость в чаше и молчал.
– Послушай, Яма-тян… – сказал Исао-сан, неловко потирая ладонью шею. – Хочу с тобой посоветоваться.
– Да… о чем?
– Что делать вот с этим? – он ткнул пальцем в рисунок кошачьего древа, все еще висевший на холодильнике. – Держать его тут просто невыносимо. Сердце ноет… Даже Мамэтаро больше не заглядывает.
Я промолчал. Исао-сан немного постоял в раздумьях, будто ждал, что я скажу хоть слово, потом взглянул на меня, будто прося молчаливого согласия, и сделал шаг к холодильнику. Вдруг откуда-то из тишины раздался голос:
– Давайте… отпустим ее.
Мы оба обернулись. Это был Ра-сан – тот самый, что вечно играл на своей флейте или трубе и почти никогда не говорил. Он сидел облокотившись на стойку, и лицо его, измятое и уставшее, казалось тряпицей, забытой в углу.
– Отпустим Юмэ-тян… – повторил он. – Давайте отпустим… – в голосе его дрожали слезы.
Исао-сан, не говоря ни слова, кивнул. Я тоже тихо сказал:
– Хорошо, давайте отпустим.
Исао-сан подошел к холодильнику, снял лист с рисунком котов, долго держал его в руках, потом аккуратно сложил пополам и убрал в стойку. Ра-сан опустил голову и снова уткнулся в свою флейту.