– Юмэ-тян…
Она слегка склонила голову. Серебро волос качнулось в свете фонаря. И тихо, будто говорила издалека, сказала:
– Прости меня.
Я не знал, что должен был ответить. Стоял посреди улицы, словно время остановилось, пока нас не вернул в реальность резкий гудок машины.
– Я рад, что у тебя все хорошо.
– И я рада, что у тебя тоже все хорошо, Яма-тян.
Мы смотрели друг на друга впервые за четверть века. Я хотел сказать многое, слишком многое, но все было так же, как тогда, в ту ночь перед Рождеством. Как в нашу первую встречу среди безумного шума Синдзюку – я вновь потерял дар речи. Слова разбегались, губы не слушались. И кажется, Юмэ чувствовала то же самое.
– Прости меня, – повторила она и опустила взгляд.
– Зайди в бар, – выдавил я, не найдя ничего лучше. Это было единственное, что я смог произнести. Но Юмэ покачала головой:
– Нет, я не могу.
Мы помолчали. Я кивнул.
– Понимаю… Может, тогда просто пойдем? – спросил я.
Она взглянула в сторону Золотой улицы, где теперь толпились туристы, и тихо произнесла:
– Как все изменилось…
И мы побрели дальше. Вышли на проспект Ясукуни и двинулись вдвоем, скользя меж людского потока Кабуки-тё. Слова возвращались медленно, словно боялись потревожить эту хрупкую тишину, что осталась между нами.
Лишь когда впереди, среди мириад огней, вспыхнула вывеска турецкой закусочной, мы заговорили снова.
– Она все еще работает, – сказала Юмэ с легкой улыбкой, словно встретила старого друга.
– Нелегко держать заведение, – отозвался я, вспоминая вкус дыма от гриля и жар жареного перца. – С тех пор как я сам взялся за жарку, понял это по-настоящему.
– И «Каринка» тоже… – Она кивнула. – Молодцы, что держатся.
И добавила чуть тише:
– Хотя я тогда натворила немало…
Я не ответил. Просто рассказал, что теперь бар держит Хирото, сын Исао-сана, и что мы вдвоем стоим у гриля, как когда-то стояли он и она.
– А Исао-сан… как он? – спросила Юмэ, поднимая на меня глаза.
Я посмотрел на нее. Передо мной была женщина, перешагнувшая пятидесятилетие. В уголках глаз залегли морщинки, на висках проступили легкие пятна солнца, но тепло в ее взгляде оставалось на месте, знакомое, как запах жареного перца в полночь.
– Его больше нет, – сказал я. – Уже пятнадцать лет как.
– Так давно…
– Поджелудочная. Когда попал в больницу, было поздно.
Юмэ промолчала, только кивнула. Потом я добавил чуть тише:
– И Ра-сана тоже нет. Говорили, болезнь… но подробностей я не знаю.
– Вот как… – тихо прошептала Юмэ.
Мы шли молча. Лишь шаги и дыхание рядом. Потом она едва слышно, почти теряясь в шуме улицы, сказала:
– Я всем доставляла только хлопоты.
Я сделал вид, что не расслышал.
– Просто время ушло, – произнес я. – Кто-то остался, а кто-то ушел.
– Это верно, – кивнула Юмэ. – А как, например, Наташа?
– А, Наташа иногда заходит. Вышла замуж за Тамаго-сенсея.
– Правда?
Лицо Юмэ смягчилось. Улыбка, мимолетная, словно отблеск света на воде, вспыхнула и погасла. Я подумал, что, наверное, сейчас и было то самое время, когда нужно говорить о таких вещах.
– Наташа, кажется, до сих пор играет роль королевы, – сказал я. – А Тамаго-сенсей вышел на пенсию и живет в свое удовольствие.
– У них характеры хорошо сошлись…
– Они до сих пор приходят в бар держась за руки.
Юмэ кивала, слушая. И я продолжил, рассказывая про старых завсегдатаев бара.
Про Гэта-рока, которому скоро шестьдесят, а он все еще качает седой шевелюрой на сцене и пьет «Хоппи», читая книги вроде «Средиземноморская диета для долголетия». Про Хаганэ-сана, который больше не встает, чтобы показать бицепсы, но все равно не теряет привычки хитрить и подшучивать над другими. Про усы-Фудзи, переехавшего в горы Яманаси, откуда он шлет открытки, полные пафоса и вина: «Пью красное вино, глядя на настоящую Фудзи». Про Режиссера, который, даже перешагнув семидесятилетний рубеж, все еще громогласно спорит с молодежью, крича: «Вы даже в щели истории не протиснетесь!» И про Гатцу-сана, который несколько лет назад прозрел, принял буддизм и теперь вечно толкует о «Сутре сердца».
Юмэ шла рядом, улыбаясь и кивая, но чаще смотрела вниз, словно боялась встретиться взглядом с прошлым. Лишь когда я упомянул господина Граната, она вдруг подняла глаза – в них мелькнуло живое любопытство.
– Он, наверное, уже… ушел?
– Как бы не так! – засмеялся я. – Жив-здоров! И по-прежнему во всей своей красе.
– Да быть не может!
– Ему уже восемьдесят, а он все еще выходит в блестках.
Вот когда Юмэ, та самая Юмэ, которую я не видел четверть века, впервые тихо рассмеялась. Смех вышел светлым, теплым, естественным, и я вдруг понял, что теперь он стал лучшим доказательством, что время, каким бы беспощадным оно ни было, все же умеет порой быть милостивым.