Конечно, в голове теснилась целая туча вопросов. Каждый был подобен непрошенной птице, бившейся о стены памяти. Чтобы высказать хоть один, не хватило бы целой ночи. Но желания обрушить их на Юмэ, которая, несмотря ни на что, все же пришла, не возникло.
– Неужели и правда прошло столько времени? – сказала она, лавируя между пьяными прохожими.
– Да, правда, – ответил я тихо.
– И Яма-тян стал поэтом…
– Ну… – отчего-то смутился я. – Можно и так сказать.
– Все это время я была твоей читательницей.
– Правда? Очень приятно слышать, спасибо.
– В своих эссе ты писал, что работаешь в «Каринке»?
– Да, на одних сказках далеко не уедешь, а у меня сын-подросток, надо думать об учебе, о будущем, – кивнул я.
– Понятно. Значит, ты женился… Какая у тебя жена?
Повисла короткая пауза. Я перевел дыхание и честно ответил:
– Обычная женщина. Но, что бы ни случилось, она ко всему относится спокойно.
– Где же вы познакомились?
– Она младшая дочь хозяйки квартиры, где я прежде жил. Как-то пригласили выпить, разговорились… так и пошло.
Юмэ улыбнулась едва заметно, и в ее взгляде мелькнуло нечто похожее на облегчение.
– Хм-м… я рада, – произнесла она и, помолчав, добавила чуть тише: – Знаешь, Яма-тян, у меня теперь тоже своя семья.
– О, вот как? Это ведь хорошо.
Я постарался произнести это бодро, даже чуть громче, чем требовалось, чтобы заглушить шум Кабуки-тё. Но в груди поднималось то странное чувство – не ревность и не боль, а тихое одиночество, похожее на далекий звук колокольчика в тумане.
– А твой муж чем занимается?
– Он повар. После того как я ушла от всех вас, я решила начать жизнь с чистого листа и переехала в Нагою.
– В Нагою? – переспросил я.
– Да, в район Фусиими. Мой адвокат советовал это место, потому что у него там были знакомые в одном японском ресторане. Я устроилась туда работать и… сошлась с поваром.
– Да ну, правда? – я кивнул, стараясь улыбнуться. А внутри все звенело и болело от вопросов.
Почему ты не вернулась? Я ведь писал тебе письма, почему ты ни разу не ответила?
Но ни одно из этих слов не сорвалось с языка, и я снова сделал вид, что ничего не происходит, словно все, что есть между нами, – это просто вечерняя прогулка под огнями Кабуки-тё.
– У меня тоже есть ребенок. Дочка, – продолжила Юмэ.
– Сколько ей?
– Скоро пойдет в первый класс средней школы.
– Вот как… Поздравляю, Юмэ-тян.
– Спасибо.
Мы говорили понемногу, будто крались вокруг главного, боясь спугнуть прошлое. Так, шаг за шагом, обошли весь Кабуки-тё и снова оказались под красным фонарем бара. Я еще раз спросил:
– Может, все-таки зайдешь?
Но Юмэ вновь покачала головой:
– Прости. Не могу.
Она остановилась, открыла сумку и на мгновение опустила глаза, будто собиралась с духом.
– Я и правда… твоя читательница.
На ладони блеснула обложка – «Золотые и серебряные гортензии». Мой сборник. Потертые края, чуть пожелтевшие страницы явно свидетельствовали о множестве прикосновений.
– Не счесть, сколько раз я перечитывала, – сказала она, и в голосе ее прозвучало что-то среднее между улыбкой и вздохом.
– Даже не верится… – выдохнул я. – Не думал, что однажды ты появишься передо мной с этой книгой.
В ее взгляде переплелись нежность, грусть и что-то еще – неуловимое, словно дым. Она вынула из сумки ручку.
– Если можно… оставь автограф.
– Автограф? Конечно.
Я взял книгу и ручку, но пальцы дрожали. Воздух вдруг стал густым, неровным. Казалось, если вдохну чуть глубже, то легкие просто лопнут.
– Как написать? «Юмэ-тян»? Или настоящее имя? – спросил я, чтобы хоть немного прийти в себя.
Но, не успев договорить, ощутил, как щеки свело холодом. У Юмэ лицо тоже изменилось, будто между нами проскользнула тень.
– Знаешь… раз уж мы в Синдзюку, то пусть будет «Юмэ-тян».
– Ладно, – кивнул я. – Но…
Пальцы снова ослушались. Ручка выскользнула, я выругался сквозь зубы:
– Черт… Надо бы где-то присесть. Раз уж в бар нельзя, может… сходим в святилище Ханадзоно?
Юмэ почти сразу согласилась.
– Да, я тоже хотела поговорить сидя. На самом деле… я пришла, потому что должна была сказать тебе кое-что.
– Обязательно? – спросил я.
Ветер, гулявший меж вывесок, будто стих, прислушиваясь к тому, что будет дальше.
– Да. Возможно, это нечто важное.
Левый глаз Юмэ будто впился в меня – внимательный, почти осязаемый взгляд. Я почувствовал, как внутри все сжимается, и спросил о том, что давно зудело в груди: