Юмэ закончила читать. Пальцы ее все еще лежали на странице, будто не решались отпустить, боялись потерять опору. Мы сидели молча. Внизу, за красными воротами святилища, шумел Кабуки-тё, и казалось, что этот шум долетает до нас сквозь стеклянную толщу, ту самую, внутри которой все отражается вверх ногами.
Я смотрел на Юмэ. Она чуть улыбалась. Улыбка ее была все той же, как в ту ночь перед Рождеством. В ее взгляде было столько тихой благодарности, что у меня защипало в глазах.
– Знаешь, Яма-тян, – сказала она наконец, – я всегда думала, что эти гортензии… это про нас.
Лунный свет вдруг стал похож на ту самую каплю, внутри которой отражался целый мир: с неоном, ветром, нашими жизнями, перевернутыми вниз головой.
– Да, возможно. Но если честно, меня это уже не так заботит, – ответил я, глядя куда-то мимо, туда, где неоновые вывески Синдзюку тускло мерцали среди ветвей деревьев.
Это была чистая правда. Тот давний стыд, что жил во мне столько лет, словно выветрился вместе с дождями и туманами. Юмэ тихо кивнула, будто тоже это почувствовала.
– Знаешь… я ведь все время думала об этом, – произнесла она тихо. – О твоем первом стихотворении, которое ты прочитал мне. Тогда я ничего не сказала. Не смогла. А должна была.
– Не надо, – я поднял руку, прося ее остановиться, но Юмэ продолжила:
– Нет, послушай. Я ведь… завидовала тебе. – Она слегка улыбнулась. Так, будто сама не верила своим словам. – Завидовала тому, что ты видишь мир иначе. Не тому, что у тебя что-то не так, а наоборот. Ты видел все по-другому. Глубже. И в твоих стихах есть та самая капля, о которой ты писал. Там ведь целый мир, правда?
Я молчал, потому что она, как всегда, попала в самую точку. Что тут еще можно было сказать?
– А я, – продолжала Юмэ, глядя на свои ладони, – всю жизнь видела только поверхность. Людей, слова, улыбки. Все казалось простым, но… когда ты исчез, я впервые поняла, каково это – смотреть и не видеть.
Над святилищем звенели колокольчики, их перезвон растворялся в ночном воздухе. Я вдруг осознал, как давно не слышал этого звука.
– Яма-тян… – Юмэ чуть повернулась ко мне, и в ее глазах дрожал лунный свет. – Мне нужно было сказать это очень, очень давно. Тогда… в ту ночь перед Рождеством. Но я испугалась.
Она глубоко вздохнула, словно набиралась сил.
– Прости, – сказала Юмэ, глядя прямо на меня. – За то, что ушла. За то, что не отвечала на твои письма, за то, что тогда… просто исчезла.
Я открыл рот, но слова так и не сумели сорваться с губ. Только тихий вздох. Все, что я хотел спросить, все, что хранилось во мне двадцать пять лет, вдруг оказалось ненужным.
– Я думала, если исчезну, ты забудешь меня, – шепнула она. – Но, видимо, я ошибалась.
Я посмотрел на нее и понял, что луна в небе точно такая же, как тогда, много лет назад. И все, что мы когда-то не сказали друг другу, наконец было произнесено.
– Спасибо, что пришла, – сказал я тихо. – Это… правда важно.
Она улыбнулась – устало, по-взрослому, но в этой улыбке еще мерцала та девочка с серебряной гортензией.
– И все же, Яма-тян… – добавила она, глядя на фонари под святилищем. – Я рада, что ты остался тем, кто видит мир иначе.
– В молодости, конечно, я переживал, – ответил я, помолчав. – Потерять работу по профессии было тем еще ударом для меня. Но, знаешь, именно из-за этого я и пошел своей дорогой. Прожил жизнь, не похожую ни на чью. И твои слова, Юмэ-тян, о том, что не стоит писать для толпы, стали для меня спасением и буквально открыли мне путь. Стихи и сказки приносят гроши, поэтому я подрабатываю в баре. Наверное, если бы я стал успешным сценаристом, у меня не было бы проблем с деньгами. Но, думаю, тогда я был бы уже мертв. А так… я доволен. Это жизнь, которую я прожил сам, по собственному лекалу. Без подражаний, без масок.
– Я рада. Тогда я действительно рада, – прошептала Юмэ, прижимая сборник к груди. – И знаешь, я все еще люблю кошек. Но теперь читаю о них серьезные книги. И недавно, к слову, узнала нечто удивительное.
– Что именно?
– Все кошки – дальтоники.
– Что? – я невольно улыбнулся.
– Да, – кивнула Юмэ. – Для них главное не цвет, а свет. Их предки охотились в темноте, им нужно было улавливать каждое движение, поэтому цвет для них не имел никакого значения. Зато они знали, как свет дышит. Как тьма рождает сияние. Это помогало им выживать.
– Правда?
– Заметь, днем их зрачки тонкие, как щелочки. Зато ночью – круглые, как луна, чтобы не упустить ни единой искры света.