Я слушал, и сердце мое стало тихим, будто кот, свернувшийся клубком у ног.
– Не знал этого, – сказал я, помолчав.
– Яма-тян, – ее голос стал мягким, почти бархатным. – Думаю, ты был котом. Поняла это, когда читала твои стихи. Поэтому и пришла сказать тебе: если ты все еще мучишься из-за глаз, то не стоит. Просто живи. Доверься свету, который видишь по-своему.
– Спасибо, Юмэ-тян… – выдохнул я. – Значит, я был котом?
– Ага. Поэтому, думаю, мы там и встретились. Ты был тем, кто мог жить на том рисунке кошачьего древа.
– Понятно…
Мы долго сидели молча. В груди у меня будто звякала банка с карандашами. Все перемешалось: свет, боль, нежность, растерянность. Одна из дверей моей души распахнулась, и наружу хлынуло все то, что я годами держал под огромным амбарным замком.
– Если я был котом на том рисунке, – сказал я наконец, – почему ты нас тогда отвергла? Я писал тебе, писал, а ты молчала. На встрече ты была холодна как лед… Почему?
Юмэ вздохнула. Отвела взгляд, подняла подбородок, будто смотрела на небо, которого здесь не было.
– Я… тогда натворила… – ее голос дрожал, слова звучали медленно, как шаги по тонкому льду. – Мне было просто невыносимо стыдно. Я думала, что больше не могу, не имею права видеться или встречаться ни с тобой, ни с кем-то еще. Думала, что должна жить одна и… Возможно, тогда я была беременна.
– Ч-что? – я ошарашенно смотрел на нее, не в силах даже пошевелиться.
– Я жила тогда с Сасаки, – сказала она едва слышно.
– Я… да, я… слышал кое-что от Исао-сана… – ответил я растерянно после долгой паузы.
– А, так ты знал? – спросила она, глядя куда-то мимо меня.
– Нет, мне уже потом рассказали Исао-сан и Наташа-сан.
– Понятно, – тихо ответила Юмэ. – Он говорил: «Ты столько настрадалась, теперь живи глядя вперед». Поэтому и предложил зваться Юмэ-тян. Он… был таким человеком. Добрым, но по-своему. Со временем я поняла, что мы слишком разные. Его взгляды, его мысли… все во мне отторгало их. Я старалась убедить себя, что люблю его, но становилось только больнее. А когда я пыталась уйти, он становился еще более настойчивым… Каждый день мне хотелось от него сбежать.
Ее голос дрожал, будто она все это переживала вновь и вновь, но уже здесь, рядом со мной. Я не перебивал. Чувствовал, что рассказ дается ей крайне непросто, и боялся, что она легко может сбиться.
– Все смешалось, – продолжала она. – И тогда мне показалось, что я беременна. Это было как раз в то время. Я не знала, что делать, и, наверное, поэтому с такой отчаянной нежностью заботилась о Муку. А потом… Сасаки сделал то, что сделал. В тот момент он показался мне дьяволом… – Она опустила взгляд. – Позже все было как в тумане. Очнулась, открыла глаза уже за решеткой. Я мучилась, Яма-тян, каждый день. Я не могла ничего изменить и все время думала, что рожу ребенка от человека, которого хотела убить. На деле все вышло иначе, но я все равно была в ловушке. И тогда я решила, что нужно оборвать все связи с теми, кто знал меня прежней. Прости, Яма-тян.
– Не надо… не нужно извинений, – сказал я, живо представив, как она сидела одна, сжавшись в клубок, обнимая колени. Как ночь за ночью прятала лицо в ладонях и беззвучно плакала. Я в это время метался где-то рядом, ничего не понимая. Позднее раскаяние жгло горло. Я едва не задохнулся от него.
– Какая же я была дура… – прошептала Юмэ. – Разорвала все, сама себя загнала в угол. Даже когда узнала, что не беременна, стало еще страшнее. Я думала, что сошла с ума, что мне нельзя быть с кем-либо рядом, что я причиняю людям только вред и боль… Я правда поверила в это. Решила забыть все, в том числе себя, ту, что писала стихи. Прости… Я ранила тебя тогда, да? Прости…
Ее плечи дрожали. Я протянул руку и осторожно коснулся ее пальцев. Юмэ качнула головой, прикрыла лицо ладонями и заплакала. Тихо, сдавленно, будто боялась потревожить тишину ночи или еще больше всколыхнуть воспоминания.
– Юмэ-тян…
– Да? – откликнулась она едва слышно. Подняла голову. В глазах, затуманенных слезами, отражался лунный свет.
Ее глаза были похожи на драгоценные камни, которые сияли только ночью, когда все остальное обычно тонуло в тени. И в этих глазах я увидел свое отражение. Ее губы были совсем рядом. Я понял: настал тот самый миг настоящего прощания. Любовь, что зародилась когда-то тихо, в сердцах лишь двоих, о которой никто не знал и не догадывался, сейчас так же тихо подходила к концу.
Казалось, поцелуй был бы естественным завершением нашей беседы, но вдруг я ощутил, что, если сделаю это, сияние той давней ночи в руинах, той ночи, которая казалась недавно вечностью, когда мы целовались под звездами, окруженные кошками, померкнет навсегда.