– Я… была такой кошкой для тебя?
– Наверное.
На ее лице отразилось что-то сложное: теплое, но тревожное. Потом, будто прислушиваясь к себе, она слегка повернула голову, глядя на меня правым глазом.
– Мой правый глаз, кажется, все еще переживает.
– Почему?
– Он говорит, что я больше не должна касаться стихов.
– А… левый? – осторожно уточнил я.
– Он говорит, что я снова хочу писать.
Я обнял Юмэ за плечи осторожно, будто боялся, что этот миг рассыплется от малейшего движения. Объятие длилось недолго, не дольше, чем падает звезда. Потом мы вместе поднялись.
– Юмэ-тян, когда окажешься за границей… будь осторожна с водопроводной водой.
– Хорошо.
– И… продолжай писать.
– И ты тоже, Яма-тян.
Ответа я ей не дал. Только подарил улыбку, мягкую, как свет луны, что все еще висела над Золотой улицей.
Мы подошли к ступеням святилища. Я знал, что она скоро поймает такси, уедет, исчезнет в потоке ночных огней. И все равно не хотел смотреть ей вслед.
– Юмэ-тян, давай попрощаемся здесь.
– Да, давай…
– Юмэ-тян…
Она сделала пару шагов назад, подняла руку, в которой держала книжечку.
– Прощай, Яма-тян.
– Прощай.
Она помахала мне. Движение было легким, словно взмах крыла бабочки. Улыбнулась. И повернувшись, медленно спустилась по ступеням святилища, пока ее силуэт не растворился в серебряном свете луны.
Я стоял неподвижно. Казалось, время остановилось, но на самом деле двигалось все, кроме меня. Вокруг были только лунный свет и мое одиночество. Я думал о том, что ничто не знает покоя. Все меняется, что-то уходит, что-то остается. Даже сердца людские зыбучи, как песок в ладонях. Лишь луна остается прежней: ее бледный свет освещает каждую песчинку, уносимую ветром. Наверное, в этом и заключается единственная правда. И потому уже чудо – встретить человека, с которым можно пересечься взглядом хоть раз за всю жизнь.
Я долго стоял так, словно прирос к земле, снова и снова возвращаясь к этой мысли. Телом я был в Синдзюку, но сердцем – где-то далеко, на холодной стороне луны. Вернул меня обратно кот, который вдруг перебежал дорогу прямо передо мной. Редкое зрелище для нынешнего Синдзюку. Кот был молодой, его морду словно покрывала маска.
– Привет, – вырвалось у меня. – Откуда ты взялся?
Кот остановился, обернулся. Узор на черно-белой мордочке складывался в изящную восьмерку. В круглых, как гранатовые зерна, глазах блеснули красные искры. Я медленно присел, стараясь не спугнуть животное. Кот – теперь уже Гранатик – замер, пристально глядя на меня.
– Где ты живешь? – спросил я.
Он чуть присел, коротко мяукнул. Мне почудилось, будто он ответил:
– Какой там адрес…
– А как тебя зовут?
Наверное, зря я протянул руку. Гранатик вздрогнул, отвернулся и стрелой скрылся за главным павильоном святилища.
Я поднялся, снова посмотрел на луну, такую же неподвижную, как и прежде. А потом глянул вниз, на россыпь огней Золотой улицы. Пора было идти.
Посылка из Стамбула пришла месяца через два. Когда я зашел в бар как обычный клиент, Хирото, не говоря ни слова, поставил на стойку картонную коробку:
– Для тебя, Яма-сан. Из-за границы что-то.
Прежде чем я разглядел имя отправителя, взгляд уже зацепился за надпись латиницей: Yume. Я сразу понял, от кого эта посылка. Отхлебнул «Хоппи», вскрыл коробку прямо там, у стойки.
Внутри лежали несколько пакетиков турецкого чая и небольшой стеклянный шарик, завернутый в ткань. На синем фоне черной краской был нарисован глаз. А еще в посылке был плотный конверт. В конверте я нашел аккуратно переписанные стихи из моего сборника. Новая версия «Котов Синдзюку», написанная, должно быть, рукой самой Юмэ. А вместе с ними – один лист голубой почтовой бумаги:
Яма-тян, вот мы и начали нашу жизнь в Стамбуле. Местные жители очень добры к нам, принимают прекрасно. Изучение турецкого языка тоже идет быстрее, чем я ожидала.
Стеклянный узор в виде глаза – это турецкий оберег, назар бонджук. Правда, он похож на кошачий глаз, когда становится совсем круглым? Пусть сила этого оберега поможет твоим стихам и сказкам достичь еще большего числа людей, которым они нужны.
А еще я переписала от руки твоих «Котов Синдзюку». Раз этот сборник был создан для нас двоих, я подумала, что он должен быть у каждого из нас.
Яма-тян, спасибо тебе. От всего сердца. Мы попрощались, но в моем сердце ты навсегда останешься сияющей звездой, что улыбается мне.
Я снова и снова перечитывал строки на голубой бумаге, допивая свою кружку «Хоппи», слегка горьковатого пива, которое всегда напоминало мне о прошлых вечерах. Пальцем я водил по гладкой поверхности стеклянного назар бонджука – турецкого глаза-оберега – и невольно вспоминал взгляд Мамэтаро, того самого кота, что когда-то, четверть века назад, впервые появился в моем окне.