На стенах — надписи. Вырезанные в камне, заполненные тёмной краской.
Письмена — незнакомые, угловатые, красивые. Эран не мог их прочитать, но смотрел жадно — как голодный смотрит на запертую дверь кухни.
Хэлла сидела на лавке у стены, перебирая чётки из деревянных бусин. Подняла голову. Прищурилась.
— Сын Тэрна?
— Да, госпожа Хэлла.
— «Госпожа». — Она хмыкнула. — В храме все равны. Зови меня Хэлла. Что тебе нужно, мальчик?
Эран изобразил застенчивость. Потупил глаза. Ковырнул пол босой ногой.
— Я хотел… посмотреть. Здесь красиво.
Хэлла смотрела на него долго. Пронзительно. У неё были глаза — светлые, почти жёлтые, как у кошки. Глаза, которые видели слишком много и слишком давно, чтобы верить первому ответу.
— Красиво, — повторила она. — Хм. Ну, смотри.
Он остался на полчаса. Ходил по залу, разглядывал стены, надписи, фигурку на алтаре. Задавал вопросы — осторожные, детские.
— А что здесь написано?
— Молитвы. Слова Лиэнны.
— А вы можете прочитать?
— Могу.
— А вы можете научить меня читать?
Хэлла подняла бровь.
— Тебе шесть.
— Да.
— Крестьянские мальчики не учатся читать.
— А почему?
— Потому что им это не нужно.
— А если мне нужно?
Пауза. Хэлла смотрела на него — и в её кошачьих глазах мелькнуло что-то. Не подозрение. Интерес.
— Зачем?
Эран знал, что ответ должен быть правильным. Не слишком умным — чтобы не вызвать подозрений. Не слишком глупым — чтобы не быть отвергнутым.
— Я хочу читать молитвы. Для мамы. Она болела зимой. Я хочу молиться за неё правильно. Не просто словами — а как написано.
Это была ложь. Красивая, рассчитанная, выверенная. Мара действительно болела зимой — простуда, неделя в кровати, кашель, от которого тряслись стены. И Эран действительно переживал — не по-детски, а по-взрослому, с холодным ужасом человека, который понимает, что пневмония без антибиотиков убивает.
Но читать он хотел не ради молитв.
Хэлла молчала. Десять секунд. Двадцать. Потом — улыбнулась. Морщины разбежались от глаз, как трещины на льду.
— Приходи завтра. После утренней службы.
Он приходил каждый день.
Хэлла учила основательно. Алфавит — тридцать два символа, угловатые, вертикальные, похожие на смесь рун и грузинского письма. Каждый символ — звук. Некоторые — два звука, в зависимости от положения в слове. Гласные — отдельные значки, но короткие гласные иногда опускались на письме, и читатель должен был додумывать их сам.
Сложно. Для ребёнка — очень сложно.
Для взрослого с опытом в десяти языках из видеоигр — терпимо.
Первая неделя — алфавит. Вторая — простые слова. Третья — короткие фразы. К концу первого месяца Эран читал — медленно, спотыкаясь, водя пальцем по строчкам. К концу второго — бегло.
Хэлла смотрела на него так, как будто увидела рыбу, играющую на скрипке.
— Я учила троих детей за свою жизнь, — сказала она однажды, сидя напротив него за маленьким столом, заваленным глиняными табличками для письма. —
Сыну старосты потребовался год. Дочери мельника — полтора. Мальчику из Крестовой — два. Тебе — два месяца.
Эран изобразил скромность:
— Мне просто нравится.
— Нравится, — повторила Хэлла. Тем же тоном, каким повторяла «красиво» в первый день. Она ему не верила.
Но и не отказывала. Потому что — и это Эран понял очень быстро — Хэлла была одинока. Отчаянно, безнадёжно одинока. Ей не нужен был ученик. Ей нужен был собеседник. Человек, который приходит не потому, что должен, а потому, что хочет.
Эран давал ей это. И не чувствовал вины — потому что, к собственному удивлению, ему действительно нравилось приходить. Хэлла была умна — остра, язвительна, с тёмным юмором и бездонной памятью. Она знала историю Тальмы за три поколения. Знала, кто кому изменяет, кто у кого ворует, кто пьёт, кто врёт.
И рассказывала — не зло, не сплетничая, а с печальной мудростью человека, который давно перестал судить.
Она напоминала ему бабушку. Ту, из прошлой жизни. Которая тоже была маленькой, сухой, язвительной — и единственным человеком, которому было не всё равно.
Третий месяц. Книги.
В храме была полка. Не библиотека — именно полка. Деревянная, прибитая к стене за алтарём. Семь книг. Пять — тонкие, в кожаных переплётах: сборники молитв, гимнов, обрядовых текстов. Одна — толстая, растрёпанная: реестр рождений, смертей и свадеб за полвека.
И одна — особенная.