Страх пришёл не сразу. Сначала — удивление. Потом — любопытство. Потом — нарастающий, сжимающий, удушающий ужас. Он пытался кричать — но у него не было рта. Пытался двигаться — но у него не было тела. Пытался открыть глаза — но у него не было глаз.
Сколько это продолжалось? Секунду? Год? Вечность?
Он не знал. Время здесь не существовало.
А потом — свет.
Не мягкий. Не тёплый. Резкий, грубый, слепящий. Он ударил по сознанию как ведро ледяной воды. И одновременно — давление. Со всех сторон. Что-то сжимало его, выталкивало, проталкивало через пространство, которое было слишком тесным для него.
Боль. Настоящая, физическая, чудовищная. Но не его — не та, которую он знал.
Другая. Новая. Как будто всё тело — сплошной синяк, и его выжимают через трубу.
Звуки. Приглушённые, далёкие. Голоса. Женский — высокий, хриплый, на грани крика. Мужской — низкий, тревожный. Ещё один женский — властный, командный.
Он не понимал ни слова.
Последний толчок — и давление исчезло. Холод. Воздух обжёг — не лёгкие, а… что? Он не мог понять. Всё было неправильно. Всё было слишком большим, слишком громким, слишком ярким.
И тогда он закричал.
Не потому что решил. Тело сделало это само — рефлекс, базовый, животный, неконтролируемый. Крик вырвался из горла, которое он не узнавал, — тонкий, пронзительный, младенческий.
Нет.
Нет, нет, нет, нет, нет.
Его подняли. Огромные руки — или руки нормального размера, а он… маленький? Руки были тёплые, мокрые. Его прижали к чему-то мягкому. Кожа.
Чужая кожа. Запах — пот, кровь, молоко. Под ухом — стук сердца. Чужого.
Быстрый. Измученный. Счастливый.
Он попытался увидеть. Глаза — были. Но не работали. Мир — пятна.
Расплывчатые, бесформенные, текучие. Светлое пятно — лицо. Тёмное пятно — волосы. Два тусклых огонька — глаза?
Женщина говорила. Голос — сорванный, дрожащий, ликующий. Незнакомые слова. Ни одного знакомого звука. Не русский. Не английский. Не немецкий, не французский, не японский — за тысячи часов в играх он нахватался обрывков.
Это не было ничем из них.
Мужской голос — рядом, сбоку. Низкий, грубый, тёплый. Он тоже говорил. Что-то короткое. Радостное. Потом — большая тёмная ладонь легла ему на голову. На его… крошечную голову. Ладонь накрыла её целиком.
Артём — Артём? Его зовут Артём? Его звали Артём? — закричал снова.
Не от боли. От понимания.
Он — младенец.
Он — новорождённый.
Он — в чужом теле, в чужом мире, в чужом… всём.
Он умер — и родился.
Крик не останавливался. Он кричал, пока не охрип, пока воздух не кончился, пока тело не сдалось. Его прижали крепче. Голос женщины — мягкий, ритмичный — начал что-то напевать. Колыбельную.
Он не понимал слов.
Но мелодия была красивая.
Первые дни — ад.
Нет другого слова. Ад.
Тело не слушалось. Руки — бесполезные, мягкие, вялые обрубки, которые дёргались сами по себе. Ноги — то же самое. Голова не держалась. Зрение — мутное, как через мокрое стекло. Слух — единственное, что работало нормально.
Даже слишком нормально. Каждый звук — громкий, резкий, навязчивый.
Он хотел есть — и не мог сказать. Тело кричало за него. Хотел спать — тело отключалось без спроса. Хотел думать — мозг, этот крошечный, недоразвитый, новорождённый мозг, не тянул. Мысли обрывались, путались, тонули в биологическом шуме, в потоке ощущений, которые новое тело не умело фильтровать.
Он просыпался, ел, кричал, спал. Просыпался, ел, кричал, спал. Цикл.
Бесконечный. Изматывающий.
Но он не сдавался.
Потому что между циклами — в короткие минуты ясности, когда тело было сыто и спокойно, а мозг на мгновение переставал тонуть — он наблюдал.
Женщина. Мать. Она была рядом всегда. Молодая — наверное, двадцать с небольшим. Тёмные волосы, собранные в пучок. Худое лицо. Усталые, но добрые глаза — их цвет он не мог пока различить. Руки — большие для женщины, с грубыми мозолями. Руки, которые много работают.
Мужчина. Отец. Появлялся реже — утром и вечером. Здоровый. Широкие плечи.
Борода — густая, тёмная. Голос — как гудение контрабаса. Он брал его на руки осторожно, неловко, как берут что-то хрупкое и незнакомое. Но держал крепко.
Ещё были другие. Дети. Двое — он слышал их голоса. Один — старше, тише.
Другой — громкий, непоседливый, его голос прыгал по комнате как мячик.
Комната. Дом. Он не мог его рассмотреть — только ощутить. Тёплый воздух.
Запах дыма — печь? Очаг? Деревянные стены — он чувствовал текстуру, когда его клали в кроватку. Тусклый свет — не электрический. Огонь. Свечи или лучины.