Огниво. Верёвка. Фляга.
Всё.
День третий. Прощание.
Он сказал им утром. За завтраком. За кашей.
— Я ухожу.
Ложки — замерли. Тишина. Мара — побледнела. Тэрн — окаменел. Кайл — сжал челюсть.
— Куда? — спросил Тэрн. Голос — ровный. Контролируемый. Но Эран слышал трещину.
— На восток. К Вольным Городам. Там — безопаснее. Для меня и для вас.
— Для нас? — Мара. Голос — высокий, ломкий.
— Если я останусь — Орден придёт сюда. За мной. И спросит вас — почему вы скрывали мага. Если меня здесь не будет — вы скажете правду: мальчик ушёл, мы не знаем куда. Вы — не виноваты. Вы — не знали.
Мара открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Мы не знали, — сказала она. И в её голосе — не обида. Боль. — Мы действительно не знали. Семь лет. Наш сын — маг. И мы — не знали.
Эран опустил глаза. Вина — тяжёлая, знакомая, привычная. Он скрывал. Врал.
Семь лет — жил двойной жизнью. Не из злости. Из любви. Из страха потерять их.
И всё равно — потерял. Не их — время. Семь лет правды, которую он мог бы дать.
— Простите, — сказал он. Тихо.
Мара — встала. Подошла. Обняла. Долго. Молча. Потом — отпустила. Вытерла глаза. И пошла собирать ему дорожный мешок.
Она не стала его отговаривать. Мать — знала: он уйдёт. Что бы она ни сказала — он уйдёт. Потому что он — другой. Всегда был другой. С первого дня, с первого крика. Мальчик, который смотрел на мир не как ребёнок. Мальчик, который говорил не как ребёнок. Мальчик, который — не был ребёнком.
Она знала. Не умом — сердцем. С самого начала.
Мешок.
Мара собирала его, как собирают приданое — тщательно, методично, с любовью, вложенной в каждую складку.
Хлеб — свежий, завёрнутый в ткань. Сыр — козий, твёрдый, долго не портится.
Вяленое мясо — кроличье, полоски. Сушёные ягоды. Мешочек соли. Фляга — наполненная, закупоренная.
Тёплая одежда — шерстяная куртка, которую она сшила осенью. Для Кайла — но Кайлу она мала, а Эрану — впору. Шерстяные носки. Шапка — грубая, колючая, уродливая. Но тёплая.
И — в подкладку куртки, потайной карман, — она вшила деньги. Эран увидел: четыре серебряных монеты. Все семейные сбережения. Всё, что они накопили за годы.
— Мама, нет.
— Молчи.
— Мама, это — всё. Вы не можете —
— Я сказала — молчи. — Голос — стальной. Глаза — мокрые, но — стальные.
Глаза матери, которая отдаёт последнее. — Бери. И не вздумай вернуть.
Он — взял. Потому что — спорить с Марой было бессмысленно. В любом мире. В любой жизни.
Утро. Предрассветное. Серое. Холодное.
Эран стоял на крыльце. Мешок — за плечами. Куртка — тёплая, колючая, пахнущая овчиной и мамиными руками. На пальце — кольцо. В мешке — тетради, книги, еда. На поясе — нож.
Всё его имущество. Весь его мир.
Семья — на крыльце. Все.
Кайл — первым. Подошёл. Протянул руку. Эран пожал — маленькая ладонь в большой. Кайл сжал — крепко. Посмотрел в глаза.
— Ты уверен?
— Да.
— Тебе двенадцать.
— Я справлюсь.
Кайл — смотрел. Долго. Потом — кивнул. Отпустил руку. Отступил.
Он, возможно, единственный в семье, кто всегда чувствовал. Что его младший брат — другой. Не странный. Не тихий. Другой. Больше. Глубже. Старше — не телом, но чем-то внутри.
Кайл — не спрашивал. Никогда. Но — знал.
Альма — обняла. Быстро. Крепко. Пахла молоком и хлебом. Прошептала:
«Возвращайся, братик.» Лина — двухлетняя, рыжая, — сидела на руках у Альмы и смотрела на Эрана круглыми глазами. Не понимала. Потянулась ручкой. Он коснулся её пальчиков — маленьких, горячих, цепких.
Мать.
Мара — стояла на крыльце. Прямая. Бледная. Руки — прижаты к бокам. Губы — сжаты. Не плакала. Выплакала всё — ночью, за закрытой дверью, когда думала, что никто не слышит. Эран — слышал. Как всегда.
Он подошёл. Обнял. Прижался — к маленькой, худой, сильной женщине, которая двенадцать лет была его матерью. Которая кормила, мыла, ругала, любила.
Которая — не знала, кто он на самом деле. И — любила всё равно.
— Я вернусь, — сказал он. В её плечо. Тихо.
— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что вернёшься.
Она отстранилась. Посмотрела на него — снизу вверх, потому что он уже был выше неё. Погладила по щеке. Рука — шершавая, тёплая, пахнущая хлебом и дымом.
— Будь осторожен. Ешь вовремя. Не мокни. И…
Она не договорила. Отвернулась. Быстро.
Отец.
Тэрн — стоял в стороне. Молча. Как всегда. Его лицо — каменное. Но Эран видел — и знал, что видит правильно, — трещины в камне. Тонкие. Глубокие.
Они вышли на крыльцо вместе. Тэрн — посмотрел на сына. На мешок за плечами.