– Мы приехали, поскольку выяснилось, что вниз от Наседейро отмывают уголь, и я беспокоюсь за скотину, – сказала Ирия.
–Мы беспокоимся, – вставил Амиль, отряхивая пелерину своего плаща.
Педро, не замечая потребности Амиля в самоутверждении, молча кивнул и взглянул на Ирию.
– Ничего нового, сеньорита, – ответил Педро с сильным горским акцентом. – Бывает, сунешь руку в воду, и на ней останется уголь. Нескольких коров пришлось выхаживать, они захворали, все время нестройно мычали и еле передвигались. – Он посмотрел на Амиля: – А вы как, сеньорито?
Амиль мельком взглянул на Ирию, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и снова повернулся к управляющему.
– Хорошо, Педро, дома все отлично, ведь вчера вернулся мой брат, – ответил он деланно бодрым тоном.
Педро всплеснул широкими, мозолистыми руками.
– Что-то я такое слышал, настоящий доктор права, – сказал он и снова простодушно улыбнулся, будучи таким человеком, который и сам ничего не скрывает, и в других зла не видит. – Вы, стало быть, гордитесь очень. Да что уж там, мы все гордимся, сеньорито Андре таким смышленым мальчонкой был.
Он закинул в рот каштан, продемонстрировав немногочисленные зубы, и обернулся к Пятой, вернувшейся из глубины двора.
– А ты чего такая тихая?
Пятая выдержала паузу с каменным выражением лица, словно к ней и не обращались, потом сняла шляпу и слегка пожала плечами.
– Не о чем говорить. Тем более с таким бессовестным прохвостом, как ты, – сказала она, неожиданно усмехнувшись.
Педро довольно расхохотался.
– Нет, ну вы видали? Пригрел змею… Половине всего, что она знает, всем полезным вещам научил ее я; а второй половине она научилась на войне, убивая французов, а ведь ей едва шестнадцать тогда исполнилось, и одному Господу известно…
Вдруг Педро осекся: раздался оглушительный грохот, сотрясший весь скотный двор и заглушивший рев бури. Лошади заволновались и принялись взрывать копытами сено, бешено вращая глазами, словно завидели злого духа. Капитан и Беробрео тревожно залаяли, предвещая беду. Все обменялись быстрыми взглядами, не понимая, что вызвало такой громовой раскат, от которого все еще звенело в ушах. В этот миг хмурая Пятая вдруг переменилась в лице и с прояснившимся взглядом бросилась к Ирии. Она схватила хозяйку за руку и, прикрывая ее собой, как щитом, потащила к уступу, в котором была вырублена лестница. Амиль с воплем инстинктивно пустился за ними. Краем глаза Ирия заметила, как задняя стена коровника покачнулась, погребая под собой Хосе и Хуана-Козопаса, и на скотный двор обрушилась лавина обломков и угля, увлекая за собой собак и лошадей, как лоскутное покрывало. Еще несколько мгновений Ирия видела кричащего от ужаса Амиля и Пятую, защищавшую ее своим телом, но вторая волна, прокатившись по лестнице, смела все, будто рвота горных богов наводнила землю, чтобы превратить ее в каменную целину. Пятая с силой навалилась на Ирию, и густой, черный воздух забился в легкие. Скулеж Амиля резко оборвался, и уже через мгновение Ирия летела в бездну. Больше она ничего не чувствовала. Лишь одно воспоминание явственно пронеслось перед ней за миг до гибели под грудой камней – поцелуй Андре в утро его приезда, в то тихое, холодное утро. Это и есть вся ее жизнь, и больше в ней никогда не будет места для поцелуя, для ласки, для нежности. Вечно сдерживаемая приличиями, благопристойностью, вынужденной ролью тетки, только сейчас Ирия поняла, что время утекло у нее сквозь пальцы. И с последним вздохом, хриплым и отчаянным, она осознала, как это было глупо: зачем она столько лгала? Зачем вечно рвалась на другой берег, прочь от своих чувств, втаптывая их в песок? Если бы она прожила по-другому, не обманывая себя, возможно, сейчас ей было бы не так горько умирать.
Глава 4
Андре устроился на веранде, укрывшись пледом. Дед изъявил желание поговорить с ним и, по своему обыкновению, предпочел встретиться на свежем воздухе, а не в доме: он, как и Андре, любил прохладу. Обоим была по душе дождливая и ветреная погода, под стать их характерам. Они любили раскаты грома и не боялись ливня, мороза или бури.
Закутавшись поудобнее, он снова вернулся мыслями к Ирии, к ее сверкающим глазам, к неожиданному поцелую в губы. Она уехала всего несколько часов назад, а он уже тосковал по ней. Каким-то образом то страстное приветствие пробудило в нем что-то доселе спящее; нечто невыразимое поднялось из глубин его души и теперь шептало ему на ухо, что с этого пути надо свернуть. Но он так ее любил! За время учебы в университете ему довелось пережить несколько относительно долгих и относительно ярких любовных историй, но все они меркли пред сиянием ее светло-зеленых глаз, в которых находила свое отражение сама Галисия. По сравнению с невероятной Ирией все остальные казались бледными тенями, и ничего больше не имело значения. Одинокими днями в Саламанке он не переставал думать о ней, о ее светившемся умом взгляде, о привычке задумчиво закусывать нижнюю губу, о том, как изящно смотрится ее талия, когда она взлетает в гору, как просто и элегантно она наряжается для званого вечера. Ее черты навечно были вырезаны у него на сердце, и даже находясь в обществе других дам, он порой остро ощущал ее отсутствие. Он уже давно пытался избавиться от этой одержимости, молился о том, чтобы не поддаваться наваждению, но лишь усердная учеба помогала ему ненадолго отвлечься от мыслей о собственной тете. Наконец как-то ночью во сне он поддался желаниям тела и проснулся возбужденный, на влажных простынях и со смятением в христианской душе. «Тот поцелуй распахнул дверь, которую я теперь должен закрыть, но не знаю, хватит ли мне сил», – подумал он. Однако в душе Андре зародилась надежда, обрекавшая его на проклятие, убеждавшая, что тетя отвечает ему взаимностью. Он отчаянно мечтал, чтобы это оказалось правдой. И дикая, беспощадная бестия, известная также как любовь, стремилась поглотить его, обратить в пепел. Он четко ощутил это неудержимое влечение прошлой ночью. Оно охватило его с такой силой, что сон покинул его. Он забыл себя от желания и тайком прокрался в покои своей тети. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, он замер, долго и потерянно вглядываясь в лицо Ирии, обрамленное медовыми локонами. Так он и стоял, подобно статуе, тая в себе всю страсть мира, терзаемый грехом похоти по отношению к той, кем обладать не может, проклятый, обреченный тянуться к запретному плоду, ведомый шепотом алых демонов, побуждавших его обнять ее в надежде предаться совместному безумию. И хотя откуда-то из глубины доносился голос разума, кричавший, что он должен уйти из ее спальни, возможно, уйти из дома, и что если его обнаружат здесь, то он запятнает честь тети, он продолжал стоять. Напротив, он, очарованный, коснулся шелка ее волос и, заглядевшись, мягко поцеловал в губы. Она пошевелилась во сне, и страх быть пойманным набросился на него, точно дикий зверь. Он сбежал в расстроенных чувствах и рухнул в свою постель, мечтая провалиться в сон. «Да что с тобой такое, глупец? – покаянно спросил себя он. – А если бы она проснулась, если бы тебя застали в ее спальне? Эгоистичный безумец. Она ничем подобного не заслужила». Все это было сумасшествием, лихорадочным бредом, вызванным воспоминанием о ее поцелуе. Поцелуе, в котором, безусловно, не было пылкой страсти, поцелуе невинном и сестринском.