– Я твой внук! Я – будущее этой семьи, сукин ты сын! – кричал он.
Доситеу вышел из дома, и Амиль, сжигаемый гневом, набросился на него. Патриарх, многое повидавший во время войны с французами, а позднее – и с карлистами, отклонил удар тростью и принялся избивать ею внука, корчившегося на земле. В конце концов Ирии пришлось вмешаться, пока не случилось ничего непоправимого. Доситеу, сжимавший в руке трость с той же силой, с какой можжевельник цепляется корнями за землю, наклонился к окровавленному лицу Амиля и на удивление спокойно сказал: «Мальчишка, чем бахвалиться тем, чего ты не заслужил и что никогда твоим не будет, лучше бы помогал тетке в делах, а не то сам пойдешь пахать, как крестьянин. Ты поднял на меня руку: не будь ты моим внуком, я бы тебе за это сердце вырвал из груди». На этом вопрос был исчерпан. С тех пор Амиль пытался заслужить прощение деда, а тот, не понаслышке знавший, что такое ходить за скотом и потеть в поле, обходил его вниманием, как шелудивого пса. Время от времени Амиль в довольно грубой форме пытался открыть ему глаза на ошибки Ирии, чтобы дед осознал, что сделал неверный выбор. Желаемое ему совсем не удавалось: Доситеу прекрасно знал, что Амиль – человек малодушный, а он этого терпеть не мог. Сколько ни пытался Амиль убедить деда в своих способностях, жестокая реальность не менялась: дед отдал его в распоряжение тетки, и теперь ему предстояло подчиняться приказам женщины всего на четыре года его старше – женщины более храброй, умелой и сведущей, чем он. Этим объяснялись все выходки и выпады Амиля в ее сторону. Была определенная ирония в том, что Доситеу, человек консервативный, наделил властью двух женщин – Ирию и Пятую. В случае Ирии было кристально ясно, что в ней он видит способность сохранить его наследие, но с управляющей по кличке Пятая все было несколько сложнее: их с Доситеу связывало общее прошлое, о котором никогда не говорили вслух; когда их спрашивали о минувшем, ответом всегда служило молчание.
Глядя сейчас на Амиля, Ирия подумала, что особыми достоинствами племянник не обладает, и, пожалуй, его единственным талантом можно назвать способность строить из себя блестящего управляющего, хотя на деле его и хорошим-то нельзя было назвать. «Отец совершил бы страшную глупость, если бы оставил свое наследство в руках такого человека, а меня сделал бы совершенно несчастною, ведь мне так нравится эта жизнь. Амиль за пару лет пустил бы по ветру все, что досталось с таким трудом».
Священник закончил благословение, и все перекрестились. Доситеу, как всегда сидевший с полотняной салфеткой на коленях, на мгновение окинул присутствующих довольным взглядом и жестом указал дворецкому, дону Косме, что можно подавать рагу. По кивку последнего Висенте, старший лакей и камердинер деда, человек высокий, с тонкими усами и глубокими складками в уголках губ, известный своей безупречной репутацией, велел остальным лакеям помочь ему. Затем, удовлетворившись розданными указаниями, он чинно и с видом человека, хорошо знающего свое дело, подал еду сам.
Пока все отвлеклись на аромат рваного мяса с картошкой, Ирия перевела взгляд на второго племянника, Андре, сидевшего между своей матерью Кристиной и сестрами – Матильдой и Баси. Она спросила себя: как могут быть так не похожи родные братья? Андре украдкой посмотрел на нее, слегка покраснев: каждый раз, встречаясь глазами, оба вспоминали тот поцелуй. Ирия знала, что вышла за рамки дозволенного, но радость встречи с ним так захлестнула ее, что она сделала это, даже не задумываясь. Она так соскучилась по нему, так его любила… пожалуй, даже чересчур. Он привлекал ее еще ребенком, ей нравился его миролюбивый характер, умение находить красоту в простых вещах: облако для него принимало форму женщины, рвавшейся к мужу сквозь бушующее море; жужжание пчел летом обращалось в симфонию оркестра самой жизни; за густым туманом он видел танцующих ведьм, рыщущих в поисках пропащих душ; последние лучи солнца бились в агонии, а сумеречные тени напоминали о древнем соглашении, заключенном между человеком и дикой природой Галисии. Куда бы Андре ни обратил свой взгляд, там рождалась история, ждущая, когда ее облекут в слова, история о любви, надежде, утратах, несчастье. Он умиротворял дикую, бушующую натуру Ирии, заставлял ее взглянуть на мир вокруг иначе, видеть волшебство в том, на что бы она сама внимания не обратила.
– М-м-м, – одобрительно покачал головой Андре, слегка улыбнувшись тому, как тает во рту мясо с картошкой. Остальные последовали его примеру.
– Передайте Ангустиас, что рагу просто превосходное, – обратился дед к дону Косме.