Все закачалось перед глазами, и я куда-то провалился.
Но перед тем как потерять сознание, вдалеке я услышал крик.
– Что вы делаете?! Остановитесь!
Это был мужской голос.
– Полиция едет!
Чьи-то шаги приближались ко мне, а кто-то, напротив, спасался бегством. Тени исчезли. Вместо них кто-то потряс меня за плечо.
– Макото, ты живой?
Это… это был голос Мицуру.
– Кроссовки…
Я тяжело задышал, ощущая, как силы покидают меня.
– Кроссовки… мои кроссовки… кроссовки… – повторял и повторял я в спутанном сознании.
К горлу подхлынула тошнота. Сил сопротивляться боли не осталось, и я уткнулся лицом в грязь. Меня начало рвать. Мицуру, что-то приговаривая, гладил меня по спине.
Когда желудок мой опустел, я внезапно ощутил страшную слабость и на этот раз окончательно потерял сознание.
Тряска в ночном поезде.
Танец снежинок за окном.
Шум волн.
Белая кожа Хироки.
Я сразу же понял, что попал в кошмар.
Мы с Хирокой ехали вдвоем в ночном поезде. Судя по веселому смеху Хироки: «Это как в сериале, так интересно!» – мы пытались сбежать. Но мое счастье от того, что она прижималась ко мне и у нас все хорошо, быстро разрушилось той нелогичностью событий, которая бывает только во сне.
Поезд остановился на конечной. На платформе стоял взрослый мужчина. Хирока вмиг изменилась.
– Мне надо идти к нему!
– Почему?
– Ты босой, Макото!
Я с ужасом посмотрел на ноги, и да, на них ничего не было. Кроссовок за двадцать восемь тысяч иен тоже.
Я в шоке замер.
Мужчина увел Хироку.
Узкая, холодная платформа.
На пути падал снег.
Сцена вдруг переменилась, и я снова трясся в ночном поезде, который вез меня непонятно куда.
Вагон был пуст, но кондуктор принялся проверять билеты.
– Ваш билетик, пожалуйста.
Я показал билет, но кондуктор помотал головой.
– Это билет предыдущего Макото Кобаяси. Покажите билет нынешнего Макото Кобаяси.
– Они чем-то отличаются?
– Да. Пусть никто этого не видит, но я-то знаю.
Кондуктором оказалась Сёко Сано.
Я нерешительно встал с места и за окном увидел, как мать Макото танцует фламенко вместе с инструктором.
Что здесь происходит?
Что это за мир?!
Я все больше и больше терялся. Пусть я догадывался, что это сон, но не мог отличить, где начиналась реальность. Я не видел выхода из этого гротескного мира.
Кто-то вдруг запел.
Низкий мужской голос, похожий на шепот. Традиционная баллада из северных провинций. Кто-то подпевал инструктору по фламенко. Кто же…
Я открыл глаза и увидел отца, который пел, как будто упиваясь звуком собственного голоса.
Реальность, в которой я проснулся, оказалась домом Кобаяси. Я лежал в комнате Макото в постели. Вокруг царили сумерки, а отец сидел рядом, глядя на меня. Как только наши взгляды встретились, он ойкнул и смущенно вышел из комнаты.
Отец, который поет у постели больного сына?
На миг мне показалось, что я все еще в сюрреалистичном сне, но отец вернулся с таблетками в руке, так что это был не сон. Я хотел спросить, почему он вдруг запел, но горло болело так сильно, что я не мог произнести ни слова.
И не только горло. По мере того как я приходил в себя, по телу расходилась пульсирующая боль. А еще меня страшно знобило.
Позже я узнал, что той ночью Мицуру вызвал полицию, которая отвезла меня в пункт скорой помощи в соседнем квартале. Там мои раны и разбитую голову обработали, а затем вызвали родителей, которые увезли меня домой. Потом я проспал двадцать часов как мертвый. От песни отца я проснулся. Однако жар еще не спал, меня мутило, и я даже не смог проглотить лекарства от простуды, которые принес отец.
Как результат, следующие пять дней я провел в постели, страдая от головной боли и озноба.
Жар никак не спадал. Даже на второй день мой желудок бунтовал против лекарства от простуды, вдобавок к головной боли добавилась еще и боль от нагноившихся ран. Из-за синяков и ушибов лицо опухло, как будто на нем порезвилась стая ос.
На третий день я уже смог принять лекарство, и простуда стала потихоньку отступать. Я даже проглотил сваренную матерью рисовую кашу, хотя желудок все еще протестовал. Самому мне было досадно от того, что в трудный момент пришлось терпеть заботу этой женщины. Она то и дело меняла холодные полотенца у меня на лбу, но всячески избегала моего взгляда, будто сознаваясь в своем преступлении.
Тогда же я понял, что мой план заночевать под открытым небом в парке оказался безрассудным с самого начала.
Во-первых, в этом районе было небезопасно, и школьные банды постоянно занимались вымогательством и грабежом.
– Даже ты наверняка все это знал, – сказал Мицуру, схватив меня за воротник, когда мы разминулись вечером на лестнице. – Ты же знал и нарочно приперся туда? Ты хочешь умереть, придурок? Ну давай, умри уже! Без тебя всем дома будет лучше. Только смотри, не налажай в этот раз.