Я знаю, что это непростительно, но я искренне прошу у тебя прощения. И еще мне очень жаль, что все эти семь лет, важное время твоего взросления, я была так занята собой, что совершенно не замечала твои проблемы – проблемы, с которыми сталкивается любой мальчик…
Сейчас, пока я вспоминала все те курсы, на которые ходила, я всей душой ощутила, что мне надо было больше заниматься домом.
В то же время мне очень хочется, чтобы ты знал, как это печально – родиться совершенно обычной. И как это прекрасно – родиться одаренным. Может быть, во мне говорит слепая материнская любовь, но мне так хочется, чтобы и ты начал осознавать свою уникальность. И я говорю не только о твоем таланте художника, но и о богатстве твоего внутреннего мира, о твоей крайней чувствительности.
Ведь все эти четырнадцать лет я гордилась тобой.
После твоей попытки самоубийства я сразу же прекратила отношения с инструктором и перестала ходить на фламенко. Теперь я буду искать способ просто жить рядом с тобой как твоя мать, как обычная домохозяйка.
Ты можешь отвернуться, сказать, что уже поздно. Может, ты скомкаешь это письмо и бросишь его в мусорную корзину. Я готова это принять и все-таки надеюсь, что когда-нибудь ты откроешь мне свои чувства – свою печаль, злость, ненависть, все что угодно, – как той девочке.
Я всегда буду ждать тебя.
И напоследок. Макото, я не менее сильно люблю в тебе и простое, и обычное.
Мама».
Да, письмо было длинное.
И все-таки, несмотря на длину, важную часть об инструкторе по фламенко она утаила, так что нельзя было сказать, что признание получилось совсем уж честным. Мне даже казалось, что мать просто отделывается какими-то отговорками, а на самом деле она толком и не осознала, что наделала.
«Ну что, Макото, ты доволен?» – спросил я, склонив голову к груди, но тело Макото не ответило. Уже поздно. Куда позднее, чем думала мать. Необратимо.
От досады я прикусил губу Макото.
Из тонкой прокушенной кожи выступила кровь.
Руки Макото не могли выкинуть письмо в мусорку, и я засунул его подальше в ящик стола.
Я не мог сдержать раздражения.
Через два часа, когда мать пришла за подносом, я сразу же выпалил:
– И это все? – Да уж, внезапные реплики мне не давались. – То есть ты хочешь сказать, что ты искала и искала что-то необычное, а в конце концов не нашла ничего, кроме банальной измены мужу?
Мать прикрыла глаза, помолчала и наконец произнесла:
– С этим уже покончено. Теперь я хочу снова найти, каково это – быть матерью.
– Мать. Банальнее некуда.
– Но ведь из банальных вещей и вырастают неординарные радости и горести. Благодаря тебе я смогла это испытать и понять. Я была так рада, когда ты пришел в себя в больнице, сынок. Я не знала, как и благодарить врачей и медсестер. И я рада, что твой папа поддержал меня, когда я чуть не сошла с ума от горя.
Мать хотела еще что-то сказать сквозь слезы, но я перебил ее:
– Этот черствый эгоист?
– Эгоист?
– Не притворяйся. Ты пустилась в эти интрижки потому, что тебя достала его корысть? Он же лицемер, только снаружи притворяется хорошим, а внутри гнилой. Он так тебе надоел, что ты решила закрутить роман с этим латиносом?
– Погоди, о чем ты? – Мать будто ничего не понимала. – Твой отец не эгоист и не лицемер. Он хороший. Причем настолько, что иногда меня это даже раздражает.
Но я уже не мог воспринимать ее слова всерьез, пусть даже она и решилась со мной спорить.
– Хватит. Вот и вся цена твоему честному признанию. – Я кивком указал на дверь. – Уходи.
– Погоди, Макото. Ты не прав. Может, вы с ним поговорите…
– У меня голова разболелась.
– Но…
– От твоей болтовни у меня температура поднялась.
Но мать все не уходила, словно привидение, которое никак не могло покинуть этот бренный мир. И только когда я повернулся к ней спиной и с головой завернулся в одеяло, я, наконец, услышал, как удаляются ее шаги, пока они совсем не затихли.
Конец длинного, длинного дня…
Как же я устал от этого мира.
9
Со следующего понедельника я снова пошел в школу.
Простуда уже прошла, но на лице еще остались синяки, а из-за того, что мои новые модные кроссовки украли, пришлось надеть старые кроссовки Макото. Настроение мое было хуже некуда, примерно как два месяца назад, когда Пурапура впервые проводил меня в школу.
Однако на этот раз, к моему удивлению, одноклассники отреагировали на мое возвращение немного иначе. В отличие от того первого дня в школе, когда ко мне никто не подходил, теперь я услышал несколько «Давно не виделись!» и «Уже поправился?». Хотя некоторые все еще глазели на меня, как на беременного инопланетянина, но, оглядев класс, я увидел, что любопытных взглядов стало куда меньше. Наверное, первой причиной такой перемены стало то, что они ко мне привыкли и утратили интерес.