11
Погода в горах переменчивая. После обеда облака заволокли небо. Мне совсем расхотелось делать наброски, поэтому я предложил отцу, который все еще сидел с удочкой, поехать домой.
На обратном пути мы застряли на дороге, и поездка показалась бесконечной. Огромная пробка тянулась целых двадцать километров. Все трехполосное шоссе было забито автомобилями, и мы почти не продвигались. Иногда автомобили срывались вперед, дергаясь так, будто страдали от эпилепсии, и потом снова вставали. Все злились, и вскоре то из одной, то из другой машины стали доноситься протестующие сигналы, но отец и бровью не повел. Он даже ухитрялся подпевать традиционной балладе, звучащей из автомагнитолы.
А ведь я впервые видел отца так близко.
Круглое лицо, которое любой назовет добродушным. Глаза, которые ни разу не посмотрели на людей злобно. Все еще блестящая кожа, хотя ему уже за сорок. И хотя он прошел через многое, во всем его облике не было ни следа той тени, что окутывала Макото.
– Хочу знать, – тихо пробормотал я. – Если сейчас все хорошо, значит, прошлое уже больше неважно? – Мне очень, очень хотелось это понять. – Разве ты не ненавидишь то, что было? Не злишься на начальников, на менеджмент? Ты уверен, что теперь любишь людей? Они же могут предать тебя и в будущем. А может, они уже думают об этом, только ты об этом не знаешь.
Я вспомнил о матери.
О том, как она втайне изменяла отцу.
О женщине, которую он считал спасительницей, наполненной позитивом.
Может, не только Макото Кобаяси, а все люди на этой планете либо обманываются сами, либо их нарочно обманывают. И это ведь ужасно, ужасно печально, даже если все идет хорошо.
– Конечно, я злился, – сказал отец после долгой паузы. Его профиль, озаряемый фарами встречных автомобилей, словно стал чуть острее. – Как бы хорошо сейчас все ни было, от печального прошлого так просто не избавиться. Я не могу вернуть те два года, что превратились для меня в пытку. Я никогда не забуду, как ненавидел менеджеров. А когда гендиректора арестовали, я подумал, что так ему и надо. И я сам так устал от этого. Однако, – продолжил отец, – все это разом стало неважно.
– Когда?
– Ну, в тот самый день.
– Когда?
– Не понимаешь? – Улыбка на отцовском лице исчезла. – Когда ты пришел в себя.
– А. – Меня вдруг словно кольнуло.
– Знаешь, когда мы обнаружили тебя в комнате, ты еле дышал. Я подумал, что умру раньше тебя. Я пытался как-то сохранять спокойствие перед матерью, но сам терял голову от охватившего меня ужаса. Я сразу же вызвал скорую, но в больнице сказали, что надежды нет. В лучшем случае ты останешься овощем. Но доктора и медсестры отчаянно пытались сделать все, что только можно. Они говорили, что ты молод и что тебя еще можно спасти, и пытались сделать все возможное. Меня поразило их отношение. И ведь благодаря их усилиям ты чудом пришел в себя. И тогда я подумал, что люди в целом – замечательные существа, и неважно, плохие они или хорошие. – Отец говорил, обдумывая каждое слово. – И радость, которую я испытал в тот миг, затмила все, что случилось со мной до этого.
За нами раздался еще один сигнал. В ответ загудела машина спереди, а затем к ним присоединился звук справа. Я едва мог усидеть на месте и крутил головой по направлению к каждому звуку, а взгляд мой беспокойно блуждал.
– И тот миг изменил не только мое будущее.
Голос отца снова привлек мое внимание.
– Разве ты не заметил? После того как они вернули тебя к жизни, Мицуру неожиданно для нас решил стать доктором.
– Правда?
– Он сказал, что не станет поступать в этом году на медицинский. Его решение было поспешным, и он вряд ли успеет подготовиться. Но за год он подучится, чтобы подать на место со стипендией. Пусть лучше мы отправим тебя в частную школу.
Я замер, как громом поражен. В голове царила сумятица, и я не находил слов.
Мицуру? Да ладно. Быть не может. Чушь какая-то. Я изо всех сил пытался это отрицать, но сердцем понимал, что все это правда.
И, смирившись, я откинулся в кресле.
На самом деле я ощущал что-то такое… Ведь с тех пор, как я стал Макото Кобаяси – то есть после самоубийства Макото, – Мицуру, который не упускал случая меня задеть, больше не заикался о моем росте.
– Чего тебе?
Домой мы приехали, когда на часах уже было девять. Мицуру, судя по свету, который лился из-под двери его комнаты, был у себя, но, когда я постучался, не ответил. Поэтому я своевольно открыл дверь и увидел, что он сидит за столом и занимается.
– Кто разрешил войти?
Его голос, как обычно, был груб, и он не повернулся ко мне.