– Хочу кое-что прояснить, – начал я без обиняков. – Ты не хочешь поступать на медицинский в этом году из-за меня?
– Шутишь? – Мицуру расхохотался, все так же не оборачиваясь. – Я не думаю, что смогу нагнать. Я же твой старший брат, поэтому я тоже не такой умный.
Как обычно, грубый тон и ехидные подколки.
– Плата на медицинском ого-го какая. Я собирался подрабатывать, чтобы возместить расходы, но планы изменились. Лучше попробую получить стипендию в следующем году. Разговор окончен.
Мицуру снова уткнулся носом в сборник задач, но я не отставал:
– Еще вопрос. Ты захотел стать доктором из-за моего самоубийства?
– Нет, это связано не с тобой, а с твоим врачом, – ответил Мицуру без всяких эмоций. – Я тогда впервые вблизи увидел человека, который спасает жизни. Меня впечатлило, как настойчиво и хладнокровно он прикладывает все усилия для достижения этой цели. А потом я увидел, как рады отец и мать, и понял, что это не такая уж и плохая работа. И все. А пациентом мог быть кто угодно. Человек из соседней палаты, даже обезьяна, без разницы. Разговор окончен.
Он снова начал что-то писать механическим карандашом, но я не сдвинулся с места.
– Еще вопрос.
– Отвали.
– Самый последний.
– Чего тебе надо?
– Правда?
– Что правда?
– Даже обезьяна?
Карандаш в руках Мицуру замер. Покатые плечи, так похожие на плечи Макото, такая же макушка, как у Макото, – все это окаменело на несколько секунд.
– Подумай сам, кретин. – Мицуру вдруг со скрипом повернулся на стуле. Его лицо показалось мне таким жутким, что я невольно отшатнулся. – Подумай, – сказал он, зыркнув на меня так, будто бы хотел прожечь во мне дыру. – Мой брат, который был рядом всегда, сколько я себя помню, этот размазня, неуклюжий, тупой, безвольный, болезненный трусишка, который не может даже завести друзей, поэтому весь год торчит рядом, братишка, с которого я пылинки сдувал, глаз не спускал целых четырнадцать лет, вдруг как-то утром лежит в кровати полумертвый. И более того, это было самоубийство. Он сам захотел умереть! Подумай, каково это!
После этой тирады Мицуру вдруг тихо добавил:
– Разговор окончен.
И повернулся к столу. Он больше не смотрел на меня, и карандаш в его руках больше не останавливался.
Я немного постоял на месте, словно вратарь, пропустивший последний гол, пока не повернулся и не поплелся к себе.
Той ночью мне не спалось.
Разговор с отцом. Разговор с Мицуру. Число непоправимых заблуждений все росло и росло – как и чувство вины за то, что я так плохо относился к гостевой семье. Все это мучило и терзало меня.
Для меня в роли Макото этот день оказался непосильной ношей. Мне было очень, очень досадно. И такой досады я еще не испытывал. Как же мне хотелось, чтобы мертвый Макото услышал слова Мицуру…
Прижавшись лицом к темно-зеленой подушке, я переживал еще непонятную мне горечь, и тут в носу защипало и что-то теплое скатилось по щеке.
С потолка донесся знакомый голос.
– Плачешь?
Наконец-то это он, Пурапура. Но теперь я хотел побыть один.
– Это не я. – Я зарылся поглубже в одеяло. – Это Макото.
12
Образ семьи Кобаяси в моем воображении потихоньку стал окрашиваться в другие цвета.
Нет, все, что я считал черным, не стало вмиг белым. Скорее, у того, что казалось мне одноцветным, вдруг проявились скрытые до этой поры разнообразные оттенки.
И черные, и белые.
И красные, и синие, и желтые.
И светлые, и темные.
И яркие, и неприметные.
В зависимости от точки зрения можно было увидеть любой цвет.
После нашей поездки на реку я перестал сторониться отца. Впрочем, раз мы оба были не особенно многословны, то мы не начали вдруг беседовать обо всем на свете. Но все-таки мы смогли нормально общаться. Мицуру все еще доставал меня, но его ядовитые замечания не бесили, как раньше. Да и если подумать, эти ссоры помогали неплохо снять напряжение.
Потихоньку-помаленьку я привык к гостевой семье, и только физиологическое отвращение к измене матери оказалось совсем уж непреодолимым.
Конечно, все ошибаются. Да и я тоже оказался здесь из-за ужасной ошибки, которую совершил в своей прошлой жизни, поэтому цепляться за прошлое не очень хорошо. Но хотя умом я понимал это, наедине с матерью ощущал напряжение. Я считал, что обманывать добродушного отца, которого любой мог обвести вокруг пальца, – дело нехитрое и даже очень подлое. Мать же, кажется, уже не знала, что ей делать после того неудачного письма, поэтому осторожно следила за мной на расстоянии.
Однако, к моему раздражению, нам просто необходимо было обсудить один вопрос, и чем раньше – тем лучше.
Вопрос поступления в старшую школу.